Читаем Крейсерова соната полностью

– Я бы рад, но этот педрило с ранчо так увлекся глобальной антитеррористической операцией, что хочет сбросить атомные бомбы на Северную Корею, Ливию, Сирию, Судан, землю Шлезвиг-Гольштейн, Эльзас, Новую Каледонию, Республику Гвинея-Бисау, Южный Йемен и провинцию Синьцзян. Я слышал, что у вас в Приморье новые выступления учителей и безработных рыбаков… Хочешь, я помечу город Артем на карте предстоящих бомбардировок?

– Сделай одолжение, Томас! Задолбали меня эти учителя и рыбаки! Выходят на демонстрации под политическими лозунгами: «Мы – не рыбы! Рыбы – не мы!» Устрой им Хиросиму, а мы пошлем туда Министра по чрезвычайным ситуациям. Классный парень. Сам устраивает техногенные катастрофы, и сам же их ликвидирует. Но звоню тебе не за этим… Не забыл, что у нас в Москве через месяц состоится помазание? Ну, это вроде вашего обрезания. Кровь из носу, но привези сюда своего техасского дятла. Хоть в гробу, понял? Мы должны провести эту тусовку на высшем оккультном уровне. Кстати, как у тебя с эзотерической подпиткой? Как твой астрал? Как ментальное тело? Ты, брат, не запускай это дело, уже немолод. Ложись-ка, проверься в госпитале в пустыне Гоби. Там у нас работают отличные мужики из Центра оккультной терапии.

– Не боись… У меня пока все стоит… Прилечу, потолкуем…

– Привет нашим из Ливермора, Принстона и Лас-Вегаса! А этой черной сучке Лизе-скандализе, которая мне в прошлый раз не дала, никаких приветов! Я ей не Мартин Лютер Кинг!

В желудке стеклянной рыбы померцала другая, проглоченная ею рыбка и погасла. Разговор был окончен. Модельер вздохнул с облегчением, завершив утренний церемониал, и направился к выходу, где ждал его правительственный «запорожец» – длинная бронированная машина отечественного производства с пуленепробиваемыми стеклами, двенадцатиместным салоном, обитым хорошо выделанной человеческой кожей, над которой славно потрудились скорняки из фирмы «Чехов».

Небрежно бросил шоферу, чья волчья косматая башка оскалилась на него добродушными белыми клыками:

– В Лефортово, к шестому подъезду. Как всегда, к пыточным камерам.

Автомобиль скользнул в ворота, известные лишь узкому кругу тюремщиков, где при входе на тюремной стене висели памятные гранитные доски в честь именитых узников – барельеф лица в фас и в профиль, имя почетного сидельца, время, проведенное в тюрьме. Здесь были доски, посвященные Макашову, Руцкому, Хасбулатову, с красивой гравировкой золотых букв. Торжественно-строгие плиты с изображениями Радуева, Лимонова, Быкова. Стелы с именами и двойными портретами известных расхитителей, смутьянов и террористов. На некоторых красовался автограф заключенного. Почти на каждой плите был укреплен букетик цветов, за свежестью и красотой которых следило тюремное начальство. На доске Радуева белели лилии. У Лимонова – декоративный фиолетовый лук. У Макашова – нежные полевые ромашки. А у Руцкого – цветущий картофель, который специально привозили из Курской губернии. Тут же был разбит маленький скверик, куда утомленные от допросов следователи приводили своих подследственных, и они, устав от разговоров, молча курили «Кэмел» и пили пиво «Балтика».

Модельер отказался от предложенного бокала с пивом и сразу прошел в застенок.

В сводчатой камере с закопченными каменными потолками чадно горел очаг, разбрасывая угрюмые красные отсветы. На углях, накаленные докрасна, лежали длинные клещи и железные шкворни. У стены в цепях висела бездыханная голая женщина с воздетыми руками. Запястья были окованы стальными браслетами. Босые стопы были вставлены в железные, привинченные к полу сандалии. Спутанные, с медным отливом, волосы густо ниспадали на плечи. Округлые груди были в синяках и укусах. По ногам от живота стекали тонкие струйки крови, образуя на полу липкую блестящую лужицу. На ребрах краснел длинный багровый рубец. Рядом возвышался огромного роста полуобнаженный зулус, блестя потным черным телом, в набедренной повязке, в ритуальной маске африканского вождя, размалеванной яркими красками. В его здоровенных кулачищах был ременный бич. Могучая грудь тяжело дышала. Набедренная повязка поднималась и опускалась, словно под ней ворочался неуемный зверь. Тут же, за столиком, сидел следователь-юморист, лысый, с остатками рыжеватых волос, щербатый, с неисчезающей веселой ухмылкой, как если бы он думал о чем-то смешном, переполненный прибаутками и остротами. Направлял видеокамеру на висящую женщину, на великана зулуса, на его шевелящуюся набедренную повязку, на раскаленные орудия пыток, на жестяное ведро с водой. Женщиной в цепях была Нинель, доставленная в Лефортово из «Рэдиссон-Славянской», где ее выхватили из толпы рыдающих вдов.

– Нуте-с. – Модельер, потирая ладони, довольный средневековым видом застенка, обратился к следователю-юмористу, не преминув бросить взгляд на рейтингомер, вмурованный в кладку над пылающей жаровней. – Дает показания?

– Да нет, ваша светлость… Все какой-то бред, какой-то лепет… Про какого-то русского праведника, который спасет Москву – Блудницу Вавилонскую…