Читаем Крейсерова соната полностью

Каменная глыба, отломленная от карельского фьорда, была в строительных лесах. Царственный наездник с простертой рукой, вздыбленный конь, придавленная копытом змея были окружены легкой арматурой, по которой утром поднимутся скульпторы и рабочие, алмазной фрезой отпилят голову императора и приставят к срезу голову Счастливчика, накладывая незримый шов, как если бы это был академик Шумаков, пришивающий один орган на место другого. История России была чревата взрывами, головы то и дело отлетали, и искусные реаниматоры пришивали к обезглавленным туловищам новые головы, краше прежних.

Счастливчик осторожно полез на стапели, вдоль конского бока с набухшей бронзовой жилой, достиг плеча, откуда простиралась могучая рука с растопыренной дланью, слегка запыхавшись, остановился перед огромным лицом с кошачьими усами, выпученными глазами и яростно сдвинутыми бровями. Щеки были покрыты зеленой патиной. В усы набилась пыльца цветущих каштанов. На венценосном челе белели следы голубиного помета. Но в целом лик царя был прекрасен. От него исходили вдохновение и державная мощь. И это вызвало в Счастливчике легкое раздражение, которое сменилось чувством превосходства над медным неживым истуканом.

– Ну что, брат, не сносить тебе головы на плечах… А как известно, снявши голову, по волосам не плачут. – С этими словами Счастливчик постучал тростью по бронзовым локонам и лавровому венцу. Звук получился гулкий, колокольно-медный. – Я оказался прозорливей и умнее тебя. Ты рвался как сумасшедший в Европу, строил флот, создавал войска, чтобы добиться благосклонности англичан и немцев, а я пустил блок НАТО в центр России, и Европа оказалась у нас в желудке. Ты совершенствовал нравы, насаждал науки, внедрял образование и искусства, а мне друзья, Буш и Блэр, Ширак и Шредер, дают бесплатно за нефть и газ лекарства от насморка, цветные презервативы, голливудские фильмы и газонокосилки. «Все отдать, чтобы все иметь», «Все потерять, чтобы все обрести», «Все рассыпать, чтобы все собрать» – это вершина новой политической философии, и она достигнута не тобой, а мной!.. – Эти слова Счастливчик произнес высокомерно, объясняя бронзовому императору, почему время того истекло и наступило время Счастливчика, о чем и прогремят пушки, когда солнце засверкает на золоте Исаакиевского собора и Медный всадник с лицом Счастливчика станет главным символом города Глюкенбурга.

С этой горделивой и высокомерной мыслью Счастливчик легонько ударил тростью по щекам императора, соскребая медную окись.

– Я лучше тебя… – ткнул в усы, прочищая бронзовую щетину от сора и цветочной пыльцы, – умнее тебя… – постучал по лбу, стряхивая голубиный помет, – храбрее тебя…

Повсюду звук был приятный, свидетельствовал о внутренней полости, о высоком качестве сплава, в который, по-видимому, для густоты колокольного тона добавляли серебро. Уже воображал голову царя в своем саду, в резиденции Бочаров Ручей, где пройдут встречи с лидерами ведущих стран мира, и они всей «восьмеркой» станут пить холодное пиво, чокаясь кружками о медный лоб императора.

– Я мудрее тебя… – Счастливчик сунул конец трости в расширенную ноздрю всадника и пощекотал. И вдруг бронзовая ноздря дрогнула, налилась живой розовой плотью. Нос сморщился и громко чихнул. Мокрый свистящий вихрь сдул Счастливчика. Он полетел с лесов, шмякнулся больно о землю и, задирая лицо, увидел, как затоптался на гранитном утесе оживший конь, как всадник, отирая рукавом растревоженный нос, шлепал конягу по крупу, разглядел лежащего ниц хулителя, что-то громоподобно и бессловесно рявкнул с небес, направляя коня вниз, с гранита, на ужаснувшегося Счастливчика. Всей тысячетонной мощью конь спрыгнул на землю, так что асфальт пошел трещинами до самого Исаакия, тяжело танцевал на месте, не умея попасть копытом в крохотного, комарино-тонкого Счастливчика. Пользуясь своей малостью, увертываясь от гиганта коня, Счастливчик кинулся наутек, слыша, как топочет следом конь, словно тысяча разбуженных колоколен.