Тогда меня взяли за руку, в которой я держал украденную селедку. Я резко повернулся и увидел перед собой красивую крестьянку лет 18, одетую в темно-зеленое платье с маленьким галстучком на шее, украшенное длинной золотой цепью, показавшейся мне бесконечной. Ее свежее личико светилось добротой, и она напрасно старалась говорить сердитым голосом и делать страшные глаза. Но я, сознавая свой проступок, не смел поднять глаз. «Так ты вор, малютка», – сказала она. «О, нет, мадемуазель, – отвечал я со слезами. – О, нет! Умоляю вас, не говорите так!» – «Но ведь я сама видела». Я молчал. «Почему вы украли?» – «Я был голоден». – «Но что делают твои родители?» – «У меня их нет». – «У тебя нет родителей?» – «Да, они умерли». И я горько зарыдал. «Бедняжка, где же ты живешь?» – «У меня нет никакого жилья». – «Как?! Но как же это могло случиться?» – «Отца вчера убили на баррикаде». – «О, Боже мой!»

И так как я плакал горькими слезами, она привлекла меня к себе и, тоже плача, обнимала меня и вытирала слезы. «Ты голоден, бедняжка. Пойдем со мной». Она повела меня с собой, но так как мы пошли по улице Буше, я стал умолять ее не отводить меня к лавочнику, у которого я украл эту несчастную селедку. «О, мадемуазель, – говорил я, – умоляю вас, не дайте мне попасть в тюрьму! Я никогда больше не буду этого делать!» – «Не бойся, малютка, я не хочу, чтобы тебя арестовали, я просто хочу, чтобы ты положил назад то, что украл». Я, весь дрожа, повиновался. Тогда она взяла меня за руку и повела в трактир, заказала там завтрак, и мы сели за стол. Эта женщина взяла меня к себе, и я ношу ее имя. И это та самая женщина, которая была убита негодяем при известных вам обстоятельствах.

В эту минуту фиакр остановился.

– Мы приехали, – сказал Жобер.

Глава 31. Панафье нападает на другой след

Дом для умалишенных Шарантона известен всему Парижу. Как многие гуманные заведения, этот дом был построен во времена французской республики. «Шарантон», предназначенный для сумасшедших, был построен на окраине Парижа в деревне Шарантон. Там было поставлено 40 кроватей для женщин и столько же для мужчин, одержимых безумием и не помещенных в больницы Парижа. В «Шарантон» помещают только тех, на выздоровление которых есть надежда. Когда же всякая надежда на излечение потеряна, сумасшедших отправляют в Бисерт и Сальпетриер.

Позднее мы еще поговорим о «Шарантоне», так как одна из главных сцен должна произойти здесь – в тот день, когда мы снова встретимся с Левассером.

Жобер провел Панафье прямо к директору, который сказал:

– Так это вы, мсье, уже видели подобный же факт?

– Да.

– В таком случае, идемте. Вы будете нам очень полезны.

Панафье и Жобер последовали за директором. Идя по длинным коридорам, Панафье рассказал директору то, что уже рассказывал Жоберу.

– Все один к одному, – заключил директор.

Вскоре они вошли к Эжени Герваль.

Мы не будем утомлять читателя подробностями уже рассказанной истории. Панафье попросил только описать внешность того, кого она называла Раулем де Ла-Гавертьером.

– Рауля? – переспросила она.

– Рауля!.. – воскликнул Панафье, припоминая имя, названное ему Нисеттой.

– Что с вами? – спросили его в один голос директор и Жобер.

– Ничего, ничего. Я убежден, что смогу дать драгоценные сведения.

– Говорите скорее, – сказал директор.

– К несчастью, это невозможно, так как то, что я знаю, должно оставаться тайной, иначе я рискую не достичь цели, которую преследую более четырех лет.

– Как вам угодно, – равнодушно сказал директор. – Вы будете полезны моей больной – это все что мне нужно. Помогите ей найти то, что у нее украли.

– И я буду обязана вам здоровьем, а господину Панафье – состоянием, – сказала Эжени, – то есть счастьем на этом свете.

– Это именно то, что я думал, – смеясь, сказал директор. – Но, дорогой Жобер, нам с вами пора отправляться на службу.

И директор собрался уходить, но Панафье остановил его со словами:

– Я должен попросить вас об одном…

– Говорите.

– Может быть, мадам Герваль нужно будет выехать отсюда. Возможно ли это?

– Да, теперь возможно. Но надеюсь, что вы с ней не расстанетесь, а еще лучше будет, если вы возьмете Жобера.

– Хорошо, мы так и сделаем.

– Я сейчас же подпишу пропуск.

– Благодарю вас, господин директор.

Директор и его помощник ушли, а Панафье остался наедине с Эжени Герваль.

– Мадемуазель, – сказал он, – я уже четыре года преследую негодяя, жертвой которого вы стали. В настоящую минуту я надеюсь, что поймал его. Вы можете мне подтвердить это.

– Как это?

– Этот человек арестован.

– Но я не хочу, чтобы полицией было начато следствие. Клянусь вам, я бы умерла, если бы мне снова пришлось все рассказывать перед судом.

– Успокойтесь, мадам. Я совершенно с вами солидарен. Я тоже отказался от помощи полиции пять лет назад. Вы будете иметь дело только со мной.

– В таком случае я не понимаю, чего вы от меня хотите?

– Мадам, я думаю, что сегодня ночью нашел негодяя, не прибегая к помощи полиции. Преданные мне люди задержали его и заперли в приготовленном для этого доме.

– Так вы арестовали его?