Читаем Ковчег // №1 полностью

И речь идет не только о широко описанной в литературе (хотя, не исключено, гипертрофированной христианскими оппонентами) гностической мистике тамплиеров. Философско-культурные кружки эпохи Возрождения при герцогских и княжеских дворах Италии – Медичи, Сфорца, Борджиа и т.д. – оказывались практически сплошь герметическими и/или эзотерико-гностическими. И это была не только магия, алхимия, астрология, хиромантия, нумерология и т.д.

Философско-художественные поиски кружка Козимо Медичи (в том числе, в основанной под руководством Марсилио Фичино флорентийской «Платоновской Академии») были одновременно поисками способов экстрагировать пневму – искры божественного света – и соединиться с Плеромой. А алхимия ядов при дворе Борджиа была порождена вовсе не только политической прагматикой борьбы с властными конкурентами. Это был, прежде всего, поиск философского камня, а также особых ядов, обеспечивающих «священную смерть» – то есть позволяющих уйти из греховной жизни сразу в божественное инобытие.

И этот «возрожденческий» гностический всплеск – имел не только «левый», окологерметический, полюс, с проявлением которого нередко связывают многие гениальные научные и культурные творения того времени. Вместе с ним в Европу пришла и правая ультрагностическая волна. И, возможно, моральная приемлемость для части возрожденческой элиты «Пира во время чумы» – не столько свидетельство «распущенности нравов» в ту эпоху, сколько признак этого самого ультрагностического влияния.

А в ряде регионов Южной Европы весьма радикальный гностицизм катаров и вальденсов в какой-то момент просто полностью вытеснил христианство. И для борьбы с этой ересью понадобился специальный (как известно, небывало свирепый и кровавый) «альбигойский» крестовый поход.

Особенно мощный вброс гностицизма, видимо, получила Испания, которая в ходе веков Реконкисты, не исключено, восприняла дополнительный гностический импульс от мавров. И, вероятно, особые формы испанских «культов смерти» Нового времени – не в последнюю очередь связаны с гностикой.

Нельзя также исключить, что по указанной причине именно в Испании возникла и отличалась особой, почти ритуальной, жестокостью (и одновременно особым усердием в преследовании евреев, включая крещеных евреев – марранов) Святейшая Инквизиция.

При этом, разумеется, особую роль гностические идеи и практики приобретают в узком элитном и контрэлитном слое (где они не могут не оказывать влияния, в том числе, на «большую политику»). И в хрониках, и в художественной литературе европейского средневековья описания кровавых оргий в замках владетельных сеньоров занимают слишком много места, чтобы быть чистой выдумкой. В частности, легенды о «Синей Бороде», как считают некоторые исследователи, – имеют вполне реальную почву в распространенности среди элиты средневековой Европы кровавых ультрагностических ритуалов.

Следующий мощный взрыв гностических идей в Европе опять оказывается связан, с одной стороны, с Востоком (резкое повышение плотности контактов с ним в эпоху Великих географических открытий и формирования колониальных империй) и, с другой стороны, с идеологическим хаосом эпохи Реформации. Именно в это время королевские и княжеские дворы, баронские замки и даже дома богатых купцов буквально наводнили разного рода маги. Идея прямого познания истины и выхода в божественный мир через посвящение в гнозис (герметический либо гностический) для протестантского сознания, полностью освобожденного от «бога на земле», не могла не приобрести особой привлекательности.

А вместе с ней в недра Реформации не могла не втягиваться, в разных формах, онтология смерти. И «охота» на ведьм и колдунов, которая захлестнула протестантскую Европу, – видимо, не была всецело на совести обезумевших церковников. Можно предположить, что она также имела вполне реальную почву в массовости «окологностических» практик с соответствующими ритуалами, включая человеческие жертвоприношения.

Но ведь опять-таки именно в это время – причем в существенной части из гностических эзотерических ритуалов (алхимических, астрологических, нумерологических и т.д.) и благодаря им – начинает массово возникать новая европейская научность. В результате сциентизм Нового времени также просто не мог не быть пропитан гностикой самого разного, в том числе правого, «смертнического» толка.

Наконец, очередной импульс гностицизма не мог не возникнуть в контексте Просвещения с его пафосом секуляризации. Именно Просвещение, резко ослабив Церковь как авторитетного врага гностических ересей и усилив сциентизм в русле основных секулярных идеологий (прежде всего, либерализма), открыло новые возможности для распространения гностических идей. В результате гностикой оказалась насыщена европейская мистическая философия (особенно германская) и литература, включая романтиков. Фраза из «Фауста» Гете «Творенье не годится никуда» – вовсе не случайно оказалась почти дословным парафразом Василида.