Читаем Корсет полностью

Мама стояла, не шелохнувшись, пока не услышала тот гулкий звук, с которым тельце Наоми опустили в землю. В этот момент мама просто сложилась пополам, сотрясаемая рыданиями. Папа с большим трудом удержал ее, рыдая в голос вместе с ней, а мне хотелось быть где угодно и с кем угодно, только не созерцать это душераздирающее зрелище.

Викарий начал свою надгробную проповедь. Он много говорил об особой милости Господа к детям. Вот сейчас, думала я, сейчас кто-нибудь посмотрит на меня и догадается, что я натворила. И у меня просто разорвется сердце. Но никто не бросился на меня с обвинениями в смерти Наоми. Господь не испепелил внезапным ударом молнии. Комья земли посыпались на тельце Наоми. Даже из моих рук. И снова ничего. Викарий благословил меня, как и всех остальных, и напутствовал жить, любить и служить Господу.

* * *

Когда мы вернулись домой, все вокруг выглядело обветшалым и серым, словно под слоем ила. Серые тени тянулись из-под стульев и кресел в сторону кухни, где мухи летали над кадками с недостиранной одеждой.

В раковине громоздилась гора грязной посуды. В последнее время у меня не хватало сил даже на это. На следующий день после того, как Наоми не стало, ко меня пришли первые месячные – печать Каина [14], как я подумала сразу. Так что стирки накопилось больше, чем обычно. В доме пахло кровью, грязью и прогорклым жиром – одним словом, смертью.

Мама была еле живая. Она с большим трудом дотащилась до кресла и рухнула в него.

Папа от двери пошел сразу к коробке, в которую я сложила все вещички Наоми. Он стал перебирать их, вынимать и подолгу разглядывать. Казалось, каждая вещь вытягивала частичку его души. Еще немного, и он совсем зачахнет.

Наконец папа остановил свой выбор на простеньком чепчике, который я совсем недавно сшила для Наоми, все еще хранящем запах маленькой головки моей сестры. Папа бережно сложил его и засунул во внутренний карман, расположенный у самого сердца.

Какая гнетущая тишина в доме! Ни детского плача, ни тиканья часов… Только жужжание мух, это нескончаемое назойливое з-з-з мерзких спутниц гниения и распада.

Папа поднял на меня свои остекленевшие глаза, но я не могла утешить его. Я была просто опустошена горем.

– Я… как же дальше жить? – еле слышно спросил он.

– Работать! Писать картины, чтобы нам было что есть! Или ты разучился? – В голосе мамы было столько металла, что мы с папой невольно вздрогнули.

Я никогда не слышала, чтобы она с кем-то говорила таким тоном. Но когда я взглянула на нее… Она словно постарела на несколько десятков лет за один этот день, превратившись в сгорбившуюся уродливую старуху. Горе лишило ее остатков красоты и грации.

– Джемайма, как я могу думать о работе?! Наша малышка…

– У нас есть еще одна дочь, – все тем же тоном отрезала мама. – И я очень хочу, чтобы хоть она осталась в живых, если ты не против, конечно.

В один миг настроение в доме сменилось с горя на ярость. Папа молча смотрел на маму, часто дыша и раздувая ноздри, как разъяренный бык.

– Так вот ты как думаешь! По-твоему, в смерти Наоми виноват я?!

– Не произноси ее имя! – прошипела мама. – Не смей больше никогда произносить ее имени!

Они снова молча уставились друг на друга, и в их глазах пылала ненависть от взаимных обвинений. Мне так хотелось сказать им правду, чтобы они перестали ругаться, но я и рта раскрыть не смела.

– Но кто знает, смог ли бы врач спасти ее! – сказал наконец папа. – Ты же слышала, что сказала миссис Симмонс: ее муж видел много детей, которые…

– Но у нее хотя бы был шанс! – взвизгнула мама. – Наоми не была бы такой худенькой и болезненной, если бы мы могли позволить себе нормальную еду и достаточно угля! Господи, я как вспомню ее тоненькие ручонки! Да лучше было сразу сдать ее в сиротский приют!

– Возможно, я мог бы писать больше и мои картины были бы лучше, если б мою мастерскую не превратили в свалку женского барахла!

– Мне пришлось работать там, у тебя, Джеймс.

– Пришлось? Что за чушь!

– Да, пришлось. У меня не было выбора!

– Что за бред! Почему тебе понадобилось захламлять единственное место в доме, где я мог творить, своими…

– Потому что я уже почти ослепла! – закричала мама. – Я уже почти ничего не вижу, даже в «святая святых» – твоей мастерской! Ты слишком долго заставлял меня портить глаза за шитьем внизу, почти в полной темноте. И теперь я совсем слепа! Слепа, Джеймс!

В доме повисла гнетущая тишина.

– Слепа? Как это? – ошарашенно пробормотал папа.

– А вот так! Я почти ничего не вижу! – заходясь в рыданиях кричала мама, и слезы ручьями текли из ее потускневших глаз. – И я больше не могу шить! Так что тебе придется самому как-то содержать нас.

В этот момент что-то оборвалось внутри меня и погрузилось на самое дно души, как погружается на дно пруда пропитавшийся водой сухой лист. Потому что я давно обо всем догадалась.

Папа кинулся на кухню и стал шарить по шкафам в поисках выпивки. Послышался звон бутылок. Чпок! – и вот он уже откупорил очередную.

– Ну конечно! – кричала мама в истерике. – Скорее выпить! Это точно поможет всем нам! На Наоми денег не было, но на джин находятся всегда!