– Да. Сказал. Я сказал, что все мы здесь – бедные неграмотные селяне, у которых не осталось в жизни ни единого шанса. Что Бог создал людей, чтобы они жили на воле и обрабатывали Его землю Ему в угоду; но мы – неграмотные бедняки, и мы этого не знали, а богатые просветили нас, когда было уже слишком поздно. Что мы бедные неграмотные селяне, которые раньше в глаза поезда не видели, и никто не потрудился объяснить нам, где остановка и где мы сможем на воле обрабатывать землю, как того хочет Бог, и что это он не дает нам выйти отсюда, держит взаперти, чтобы те, кто живет на свободе, потешались над нами, хотя Бог этого и не хочет. Но я никогда не велел ему делать этого. Я просто сказал: «И вот, мы не можем выйти отсюда, потому что у нас нет пистолета. Но если бы у кого-нибудь пистолет был, мы бы вышли отсюда на волю и стали обрабатывать землю, потому Бог предназначил нас для этого и мы сами хотим этого. Разве не так?» И он сказал: «Да. Так. Это так». И я сказал: «Только у нас нет пистолета». И он сказал: «Я достану пистолет». И я сказал: «Тогда мы выйдем на волю, потому что да, мы согрешили против Бога, но не по своей вине, потому что никто нам не сказал, чего Он от нас ждет. Но теперь мы это знаем и хотим выйти на волю и обрабатывать землю во имя Бога!» Вот и все, что я ему сказал. Я ничего не велел ему делать. А теперь возвращайтесь к этим людям, пусть и они все узнают. И пусть меня тоже повесят. Гэмбрелл сгнил, и этот дурачок тоже сгнил, и мне все равно, где гнить, в земле или здесь. Ступайте, расскажите им все.

– Ясно, – сказал дядя Гэвин. – Хорошо. Вы выйдете на свободу.

Террел, рассказывал он, не двигался целую минуту. Затем сказал:

– На свободу?

– Да, – подтвердил дядя Гэвин. – На свободу. Но вот что запомните. Вы тут давеча мне угрожали. А теперь я буду угрожать вам. И самое любопытное заключается в том, что я способен осуществить свою угрозу. Я буду следить за вами. И в следующий раз, когда что-нибудь случится, в следующий раз, если кто-нибудь попробует повесить на вас убийство и не найдется никого, кто бы мог подтвердить, что вас не было на месте преступления, и родичей, которые взяли бы на себя вину, вы тоже не найдете, тогда… Вам все ясно?

Когда дядя Гэвин сказал «на свободу», Террел поднял на него взгляд, но теперь снова опустил его.

– Ясно? – повторил дядя Гэвин.

– Да, – сказал Террел. – Мне все ясно.

– Что ж, на этом и покончим. – Он повернулся и окликнул охранника: – На сей раз мы уходим, выпустите нас, – сказал он.

Он вернулся в столовую, куда губернатор уже сзывал одного за другим участников собрания и вручал им бумаги; на мгновенье он остановился и повернул к дяде Гэвину свое гладкое, все с тем же непроницаемым выражением лицо. Он даже не дал дяде Гэвину заговорить.

– Смотрю, вы преуспели, – сказал он.

– Да. Хотите услышать?…

– Нет, дорогой мой сэр, не хочу. Вынужден отклонить ваше предложение. Выражусь определеннее: вынужден отказаться. – И вновь, по словам дяди Гэвина, он посмотрел на него, как и прежде – дружелюбно, лукаво, едва ли не сожалеюще, но с любопытством и в высшей степени внимательно. – Мне и впрямь представляется, что вы так и не оставили надежды повернуть это дело иначе. Я прав?

На сей раз, как рассказывал дядя Гэвин, уже он ответил не сразу.

– Да, не оставил, – сказал он наконец. – А вы, выходит, все же собираетесь выпустить его на свободу? Неужели действительно так? – В этот момент, как он рассказывал, от дружелюбия не осталось и следа, теперь лицо выглядело таким, каким он увидел его с самого начала: бесстрастным, полностью непроницаемым, полностью фальшивым.

– Дорогой мой мистер Стивенс, – сказал губернатор. – Меня вы вполне убедили. Но я ведь на этом собрании всего лишь ведущий; у каждого есть свой бюллетень для голосования. Думаете, вам удастся убедить этих джентльменов? – И, рассказывал дядя Гэвин, он обвел их взглядом, эти совершенно не отличимые друг от друга лица губернаторских марионеток, семь или восемь из его рати и рати под началом его стачанных по одной колодке подручных.

– Нет, – сказал дядя Гэвин, – так я не думаю.

С этим словами он вышел. Дело было в полдень, на улице стояла жара, но он отправился в Джефферсон сразу же, по широкой, накрытой маревом равнине, пересекая хлопковые и кукурузные поля, разбитые на вечнородящей немилосердной земле Господа Бога, которая переживет любую продажность и любую несправедливость. По его словам, он только радовался этой жаре; он был рад, что с него стекает пот и с потом выходит запах и послевкусие того места, которое он только что оставил.

Рука, простертая на воды[2]

1

Двое мужчин шли по тропинке, вившейся между рекой и плотной стеной кипарисов и камышей, камедных деревьев и шиповника. У одного был в руках мешок из выстиранной и, судя по виду, чуть ли не выглаженной дерюги. Другой – юноша, выглядевший лет на двадцать, не больше. Река, как обычно в середине июля, обмелела.

– Рыбачит, наверное, где-то поблизости, – сказал молодой.