Читаем Королевский двор в Англии XV–XVII веков полностью

Однако это была не только дидактика, ориентированная на сравнительно молодую королеву. Индивидуальные особенности этой процессии были связаны с тем, что в большей степени, чем во всех предыдущих, в ней излагался миф правления. Это «английскость» и консерватизм. Образы были очень архаичны, почти все новые находки, сделанные при Генрихе VII, Генрихе VIII и Марии I, были отвергнуты. Подчеркивалась роль Елизаветы как восстановителя царства Израиля (что позволяло снова повторить метафору «освященного патриотизма»). В итоге сам консерватизм становился зримым образом[1157]. Настойчиво подчеркивался протестантизм правления, а также «английскость» и даже «британскость». Наконец, важной частью мифа станет крайняя, чрезмерная эмоциональность правительницы и общая эмоциональная напряженность всего действия (особенно проявившаяся в центральной сцене процессии, где ритуальная драма достигла уровня эмоционального напряжения трагедии). Выражения любви и со стороны подданных, и со стороны монарха носили чрезмерный, бурный, чуть ли не интимный характер. Объятья, поцелуи, прием нехитрых подарков и благословлений, воздетые к небу или прижатые к груди руки – все это было не только проявлением настоящих эмоций, но и расчетливым стартом долговременной программы формирования и распространения елизаветинского мифа, воплотившегося в легенде о браке Елизаветы и королевства.

Преемник Елизаветы I и основатель новой династии Яков I Стюарт, утверждая свою власть и династию на английском престоле, был вынужден решать целый ряд ритуальных задач, причем некоторые из них противоречили друг другу. С одной стороны, ему было необходимо ритуально подчеркнуть преемственность двух династий, с другой стороны– сформировать свой, принципиально отличный династический миф и распространить его. Ему было необходимо преодолеть значительное недоверие, существовавшее в обществе по отношению к представителю шотландского королевского дома, которое делало короля не ритуально, а подлинно чужим для горожан. Он должен был наградить своих шотландских фаворитов и при этом установить отношения с елизаветинской знатью. Наконец, он должен был реализовать свое «великое дело» – объединить Британские острова под одним скипетром впервые со времен Артура. Огромную роль в реализации всех этих целей играли городские процессии, и Яков отчетливо это осознавал.

В противоположность распространенному в историографии мнению, Яков очень внимательно относился к процессиям в Лондоне и в других городах как к важнейшему инструменту осуществления своей власти и формирования пространства стюартовского мифа. Это предубеждение основано, прежде всего, на сообщениях тех елизаветинцев, которые утратили положение при дворе или иные статусные места и доходы при Якове и потому составляли своеобразную «оппозицию». Так, например, Артур Уилсон писал: «во время речей… он не был похож на свою предшественницу, славной памяти королеву, которая с радостным чувством встречала людские аккламации… он принимал эту тяжкую ношу со смирением, надеясь, что такого больше не будет»[1158]. На основании этого делается далеко идущий вывод о том, что пренебрежение первых двух Стюартов своими ритуальными обязанностями вело к десакрализации власти и, в конечном счете, упадку монархии[1159].

Однако следует заметить, что Елизавета совершила 23 выезда за 44 года правления, Яков I – 20 за 23. В этом отношении явно видно большее внимание Якова I к распространению своей власти, чем у его предшественницы. К выездам Якова I также следует добавить выезды его старшего сына принца Генри, в последние годы – принца Карла, а также его супруги, королевы Анны. Стюартовский двор мыслился единым, хотя и полицентричным, и перемещающиеся по стране центральные точки стюартовской власти формировали единое, хоть и полицентричное пространство династического мифа.