Читаем Королева двора полностью

– Ксан, подожди! – Верочка в отчаянии выскочила за дверь. Она все еще следовала своему неизменному желанию сгладить углы в любой, даже самой непоправимой ситуации. – Я представляю, что ты сейчас чувствуешь, но постарайся взглянуть на ситуацию по-другому: смерть Даши – ужасное горе, но, с другой стороны, оно может стать первым шагом к новому счастью. Вас теперь ничто вместе не держит, ты сможешь отпустить Мишу и…

– Господи! Ты когда-нибудь сможешь любить меня больше его?

– Ксаночка, дело не в этом. Просто человеку надо дать шанс на спасение. И сама ты тогда спасешься: встретишь человека, еще деток родишь.

– Спа-се-ни-е, – по слогам повторила Ксанка. – Его, значит, спасать хочешь, а ребенка моего не спасла.

– Ксана… – Верочка вдруг почувствовала себя ужасно усталой.

– Все! Не говори мне ничего больше. Детей надо спасать, запомни. И если у тебя не получилось, то у меня получится. Я спасу Дашу, слышишь?! Она будет жить!

Верочка отшатнулась. В голове мелькнула мысль о ненормальности подруги, тут же выстроилась схема: куда позвонить, к кому обратиться, чтобы Ксанку положили, подлечили, вытащили из ямы, в которую ее сталкивало помутившееся сознание. Но та неожиданно взяла себя в руки, взглянула Вере в глаза и сказала довольно спокойно:

– Не волнуйся, я не сумасшедшая.

– Конечно, не сумасшедшая, – с облегчением подхватила Верочка, – ты просто переживаешь и…

– Переживаю и буду переживать. Одна. Ясно? – И столько силы было в этих словах, столько воли, столько бесповоротной решимости, что Верочке не оставалось ничего другого, кроме как кивнуть и тихо согласиться:

– Ясно.

Больше они никогда не общались. Верочка иногда видела из окна, как Ксанка идет по двору, с удовольствием замечала, что подруга вроде бы оправилась от удара: она выглядела ухоженной, симпатичной молодой женщиной, ни от чего не страдающей, ни о чем не жалеющей. Верочке хотелось открыть форточку и окликнуть эту женщину, но несгибаемая спина последней почему-то настаивала на том, что не стоит этого делать. Бывало, Вера встречала Ксанку на улице. В первые секунды ее неизменно охватывал порыв подойти, заговорить, пусть даже попросить прощения… но помириться. Однако Ксанка, встретившись взглядами, тут же отворачивалась и торопилась отойти подальше, а то и вовсе переходила на другую сторону дороги. Верочка принимала обиду подруги, хотя и не понимала ее причины, но все же мечтала исправить положение. Она строила планы будущей встречи, писала мысленно диалоги, пока однажды не увидела мебельный фургон, в который грузили старенькую мебель из Ксанкиной квартиры, и саму хозяйку, бегающую вокруг и отдающую команды:

– Осторожней! Левее! Не заденьте спинку! Что поцарапаете, рублем накажу.

И все та же несгибаемая спина, тот же непреклонный голос. И Верочка так и не решилась: не подошла, не заговорила. Просто смотрела и все старалась вызвать в памяти какие-то приятные воспоминания из детства, чтобы заставить себя обратиться к Ксанке, чтобы пожалеть о ее отъезде, чтобы заплакать, погоревать. Но, как ни силилась, не получалось. И Вера осознала, что отныне образ подруги будет представать перед ней только так: прямые плечи, гордо вскинутая голова и твердые, обвиняющие слова: «Детей надо спасать».

Вера Петровна Сизова взглянула в глаза обнимающей ее девочки и ответила:

– Детей надо спасать, Нелли. И не говори мне, что ты не ребенок.

«Не ребенок» снова уткнулся в ее шею влажным носом и оттуда пробурчал довольным, благодарным шепотом:

– Не скажу.

На хлопоты по отправке Нелли к бабушке ушло не так много времени. Отец девочки, видимо, был хорошим бизнесменом, привыкшим оперативно решать проблемы. Вещи и документы оказались в распоряжении Веры уже через двадцать минут, а через полчаса она сажала Нелли в такси. Врач не думала о том, как та доберется до места назначения, в какую школу пойдет и будет ли счастлива. Вера сделала все, что могла, и теперь имела полное право опять погрузиться в свои размышления и терзать себя мучительным вопросом: «Видел – не видел», «Прочитал – не прочитал», «Ушел – не ушел»?

«Ушел», – поняла она, когда, прибежав домой и перерыв все бумаги, оставшиеся на журнальном столике, удостоверилась в том, что конверта среди них нет.

– Я же тебе сказал, что ничего нет, – обиженно произнес сын, недоуменно следивший за странными манипуляциями матери, которая влетела в квартиру в незастегнутом плаще, в съехавшем почти до земли шарфе, в вихре непонятных и необъяснимых мыслей и чувств. И этот вихрь не позволил ей ни раздеться, ни снять обувь, ни даже поставить сумочку, а пронес прямо в гостиную и, бросив на колени, заставил искать, и раскидывать газеты, и переворачивать папки, и смотреть растерянно, и прятать навернувшиеся слезы от стоявшего рядом ребенка. Получилось не слишком хорошо.

– Мам, что случилось? – Нахмуренный взгляд и искреннее беспокойство.

– Ничего страшного, сынок. – Вынужденная улыбка и строгий приказ рыданиям оставаться безмолвными. – Я просто потеряла важную бумагу по работе. Наверное, положила в какое-то другое место и забыла.

Явное облегчение и дружеский упрек: