Там за накрытым обеденным столом сидели незнакомые люди: мужчина, женщина и мальчик лет шести – обычная семья спокойно ужинала после трудового дня. Три пары удивленных глаз уставились на гостью с немым вопросом.

– Извините, – только и смогла выдавить она, прежде чем закрыла дверь. В голове завертелись мысли, сразу привиделось самое худшее, непоправимое. Она предпочла бы только догадываться о произошедшем, но уйти, не спросив, было невозможно. И Дина спросила:

– Что? Что с ним?

– Так и хорошо все, наверное. Хуже-то, поди, не стало, – какими-то загадками ответила соседка.

Дина тут же ощутила, что сердце, казалось, замеревшее на мгновение, снова ровно стучит, и дыхание, сбившееся, затаенное, опять выравнивается.

– А где же он? – спросила уже без отчаяния, скорее с любопытством.

Соседка смотрела с прищуром, будто предвкушая реакцию на то, что собиралась сказать. Но пока не говорила, готовилась. Дина снова спросила:

– Где мой муж?

Видно, этого та и ждала, ждала, чтобы еще больше сощуриться и произнести с презрением:

– Муж!

Дина не стала реагировать, спрашивать: «Что вы себе позволяете?» и заявлять «Не ваше дело!», повторила спокойно:

– Да, муж. Так где же он, вы знаете?

– Дык увезла она его.

– Куда?

– А мне не докладывали. Она, знаешь ли, деловая была и строгая. Все по режиму, по плану, по расписанию. Как решила, так и сделала. Чего ей, у меня советов, что ли, спрашивать?! Она и сама ученая. Хотя если бы она не сказала, я бы и не подумала. Так с виду-то и не скажешь. Вроде простовата будет: фигурка не ахти, пучочек сзади хиленький, глазки очочками прикрыты. А вот как говорить начнет, так заслушаешься. Что есть, то есть. Одна мудрость за другой вылезает, а третья их погоняет. Видно, и уговорила его.

– Значит, не знаете, куда уехали?

– Наверняка не знаю, но думаю, что в Москву. Она хоть и простовата, но понятно, что из столицы. И речь у нее ваша была: «акала» побольше тебя, и еще твоему-то все приговаривала: «Помнишь то, помнишь се?» Ну, а вы-то у меня московские.

– А что, баба Нюр, – Дина даже не заметила, что практически впервые обратилась к соседке с такой теплотой, – трезвого увозила-то?

– Как стеклышко. Вот те крест! – Баба Нюра быстро перекрестилась. – Она уж его и пилюлями пичкала, и отварами поила.

– Отварами… – эхом повторила Дина. Эх, сохранилась бы у нее бабушкина тетрадь, она бы сама кого хочешь выходила. «Кого хочешь», тут же подсказала себе. Надо было просто хотеть, а теперь сокрушаться поздно и о тетради, и об отварах, и об уведенном муже.

– Ну-да, ну-да, мне бы в свое время эти рецепты знать, может, и живехоньки еще были бы мужики мои-то.

Дина с недоумением взглянула на соседку: «О чем это она?».

– А давно уехали? Может, я догоню еще.

– Так уж с год, наверное.

«Теперь не догнать».

– Спасибо вам. Извините за беспокойство, пойду я.

– Иди, иди, – согласилась баба Нюра и только на пороге окликнула: – Постой, а ты что же, знаешь ее? Знаешь, кто такая?

Дина лишь улыбнулась грустно. Она знала. И будто бы поддерживая ее в этой уверенности, губы, почти не размыкаясь, еле слышно произнесли:

– Верочка.

20

Вера поговорила с главным врачом и принялась мерить шагами кабинет. Девочка долго не возвращалась. Но вот скрипнула дверь: тощая шея просунула в дверной проем узкое, вытянутое лицо, почти полностью скрытое прядями волос:

– Можно?

– Да, Нелли, входи. Садись.

Девочка огляделась и, не обнаружив в кабинете мачехи, уже уверенней подошла к кушетке и уселась на нее, пытаясь придать своей позе независимый вид: ноги закинуты одна на другую, руки скрещены на груди, взгляд устремлен в окно: делайте, что хотите, меня это не волнует.

– Нелли, мы сейчас позвоним твоему папе, он приедет и заберет тебя отсюда.

– Делать ему больше нечего, – презрительно произнес ребенок.

– Надеюсь, что так. Ты мне скажешь его телефон?

– Да пожалуйста. – Девочка продиктовала цифры.

Разговор был долгим, неприятным, тяжелым и совершенно безрезультатным. Вера услышала и то, «что девчонка совсем отбилась от рук, изводит его драгоценную жену, дерзит, к тому же еще и выпивает. И вообще таких лечить надо». И сколько она ни пыталась объяснить, что ребенок просто нуждается в любви, что игры с алкоголем – это всего лишь нелепый способ привлечь к себе его внимание, что никакой зависимости нет и в помине, в ответ звучало одно и то же упрямое, твердолобое: «Вам сказно лечить, лечите». Верины чувства менялись с течением разговора. Сначала она была полна решимости настоять на своем, потом крайне раздосадована тем, что у нее ничего не получается, а затем просто разозлилась, взбесилась, буквально озверела от его слепоты, глухоты и безразличия по отношению к собственному ребенку.