Читаем Королева двора полностью

Присутствие кого-либо кроме «аккредитованного» персонала в стационаре считалось нежелательным. Ведь, несмотря на название, это подразделение клиники не было обычной больницей, где лечат хвори в ожидании свидания с родственниками, да и не все пациенты попадали сюда по собственной воле. Несмотря на первоклассное оборудование, новейшие приборы и достаточно дорогую мебель, по сути своей стационар являлся обычным вытрезвителем, и с «посетителями» здесь никто не сюсюкал. Конечно, все, что можно было приобрести в советском вытрезвителе – это пятнадцать суток. Капельниц там никто не ставил, а таблетками если и пичкали, так только подавляющими психику, а не лечащими неврозы и тем более желудок. Вежливостью там тоже не пахло, а единственное, чем могли побаловать вновь прибывшего в особо тяжелом состоянии, было пустое ведро, все еще пахнущее смесью грязной половой тряпки с чужой блевотиной. Ну а об отдельных палатах не то что разговаривать, мечтать никому не приходилось.

Здесь же у каждого пациента были свои четыре стены, три капельницы в день, витаминные уколы, список лекарственных препаратов, хороший рацион и практически персональная медсестра, прибегающая через несколько секунд после нажатия кнопки вызова. И ни одного грубого слова, ни единого тяжелого вздоха, ни сколько-нибудь укоризненного взгляда. Боже упаси! Алкоголики – тоже люди, и ни шагу в сторону от этого утверждения. Пьянство – обычная болезнь, и у болеющих в элитном стационаре соответствующие условия: отдельный санузел, оборудованный душевой кабиной, удобная кровать с итальянским постельным бельем, мягкое кресло и покрытый белоснежной скатертью стол, ваза с цветами на нем, видеодвойка на стене. И лишь отсутствие ежеутреннего выпуска «Файнэншиал Таймс» или «Дэйли Телеграф» на прикроватной тумбочке говорит о том, что перед вами все же не пятизвездочная гостиница.

От обычной больницы стационар наркологической клиники отличала еще и практически полная изоляция пациентов от внешнего мира. Нет, посещения были строго запрещены лишь на первом этапе лечения. Как правило, полностью пришедшему в себя человеку, вернувшемуся к здравому уму и трезвой памяти, общение с близкими не возбранялось, но мало кто из клиентов изъявлял желание видеть кого-либо у себя в этом месте. Всем хотелось выйти отсюда свежими, обновленными, изменившимися, с сияющими глазами, расправленными плечами и кипой всевозможных планов. И уж тогда делиться идеями, давать обещания, смотреть в любимые глаза и верить, что чудесное начало новой жизни никогда не закончится и не случится ни очередной выпитой рюмки, ни порабощающего ужасного укола.

Были, конечно, среди пациентов и такие, кто не отказывался от свиданий. В основном те, кто пришел по доброй воле, обо всем с родными договорился, все согласовал и не мог удержаться от того, чтобы не похвастаться первыми успехами. Но чаще больные оттягивали радостный момент, чтобы он стал еще приятнее, а гордость за свою силу воли и огромную победу еще больше. Вера разделяла стремление пациентов к одиночеству. Она считала, что уединение никогда не помешает, а вернее, даже поможет человеку, оказавшемуся в такой ситуации. Одиночество позволяет думать, наделяет временем и другими возможностями. Женщина верила в то, что истина скорее родится не в споре, а во время долгого, молчаливого поиска внутри себя. Когда человек спорит, он упрямится из-за одержимости доказать свою правоту. Собеседник сбивает его, давит, пытается перехватить превосходство. Яростное желание победить не идет на пользу поискам истины. Ее надо выстрадать, рассчитать по формуле, скроенной самостоятельно. И только так. И без свидетелей. И без споров. Не нужны разговоры, не нужны встречи, не нужно лишнее общение. Пусть лучше скука выведет тебя в коридор, заставит пройтись до зимнего сада и спокойно посидеть за неспешной беседой с товарищем по несчастью. Нет, не обсуждать диагнозы, терапию и сроки выписки. Говорить о политике, искусстве и о женщинах, черт возьми. И тогда укрепиться в мысли о том, что ты обычный человек, и соседи твои – обычные люди, и только в ваших руках возможность таковыми и оставаться. В общем, для выхода из кризиса необходимо думать. И Вера предпочитала не мешать размышлениям своих пациентов. Хотя встречались среди них и такие, к которым она по доброй воле привела бы целую толпу родственников и друзей, только бы вывести их из апатического состояния. Но подобных больных никто навещать не спешил.

Вера распахнула дверь палаты, сделав знак корреспонденту замолчать. Она по-прежнему была занята собственными мыслями, но какая-то часть ее сознания все же уловила, что всю дорогу Оршанский не переставая бубнил что-то о стоимости обстановки стационара, постоянно вставляя фразу «Как в лучших домах Лондóна».