Читаем Королева двора полностью

Сама балерина к тому времени, нет, не свыклась окончательно, но как-то примирилась с отведенным местом в кордебалете не слишком популярного среди публики театра. Последние месяцы ее одновременно и радовала, и пугала мысль о существовании такой работы: работы скучной, неинтересной, нетворческой, механической, но позволяющей хотя бы как-то существовать. Того, что зарабатывал муж, хватало на хлеб, а Динины вялые движения на задворках сцены позволяли изредка класть на этот хлеб масло, сыр, а в случае небывалой щедрости к театру «то ли мэра, то ли его зама» даже колбасу. Она ощущала себя оператором машины под названием «балерина»: запустила двигатель, выполнила необходимый набор движений, отключила питание – вот и все функции без сбоев и неполадок. И хотя рабочим ее местом уже почти двадцать лет действительно был станок, теперь Дине казалось, что из легкого, воздушного, парящего, наполненного музыкой танцкласса она перенеслась в душный, дребезжащий цех тяжелых машин. Но и в этом времяпрепровождении она сумела найти плюсы. Возможно, сама, хотя, скорее, не без помощи мужа, который сначала намекал, а потом стал прямо говорить, что, как только он встанет на ноги, Дина сможет безболезненно уйти со сцены и сосредоточиться на рождении ребенка, не испытывая при этом ни угрызений совести перед режиссером, ни сожалений о прерванной карьере, которая и так прервалась задолго до этого. С таким настроением женщина и проживала будни, похожие друг на друга и не предвещающие никаких изменений, пока однажды…

– Говорят, вы прекрасно танцуете, – остановил Дину у служебного входа мужской голос. Он прозвучал даже не как комплимент, а как комментарий: ровный, безэмоциональный, лишенный всякого намека на лесть и подхалимаж. Девушка обернулась. Мужчина был высок и полноват, отчего казался больше и мощнее своих реальных размеров. Однако вид его оказался отнюдь не угрожающим: взгляд юрких, но не бегающих темных глаз был прямым и открытым, густые полосы бровей не хмурились, а приподнимались на высоком, блестящем уже заметными залысинами лбу, как бы приглашая Дину к разговору. И она поддалась, вступила в игру:

– Кто говорит?

– О! – Восхищенным междометием ей намекнули на прямое попадание вопроса в цель. – Моя маман.

– А она знаток?

– Ну, я думаю, что человек, который способен разглядеть талант, загнанный с авансцены к дальней кулисе, определенно кое в чем разбирается. А вы что скажете?

– Определенно, – кивнула Дина и неожиданно для себя легко и громко рассмеялась. До того ей приятно стало и радостно оттого, что кто-то сумел заметить и оценить ее уже далеко не отточенные и несовершенные па. И подхваченная этим уже забытым ощущением безоблачности бытия добавила: – Я еще и не так могу!

Незнакомец сосредоточенно кивнул и ответил:

– Именно это она и сказала. «У этой девочки большой потенциал, – сменил он свой густой баритон на скрипучий фальцет, взбил правой рукой воображаемый шиньон на уже лысеющей голове и фальцетом же заключил: – Помяни мое слово».

– Я танцевала в Большом, – призналась Дина, – главные партии.

Он не удивился, не переспросил, не выказал недоверия. Только протянул руку и представился:

– Марк.

– Дина.

Его рукопожатие было мягким, но в то же время решительным и деловым.

– Если через две недели ты согласишься выступить совершенно бесплатно в районном доме культуры, то когда-нибудь точно вернешься в Большой, я гарантирую.

И то ли от почти нахальной уверенности, прозвучавшей в этом заявлении, то ли оттого, что мужчина не проявил ни малейшего любопытства и не стал интересоваться причинами, перенесшими Дину со столичных подмостков в Новосибирск, а может быть, из-за теплого, панибратского «ты», нисколько ее не покоробившего, девушка снова протянула руку и, пожимая его теплую, большую ладонь, произнесла:

– Идет.