Читаем Королева полностью

Мне это было приятно, и все же я зарделась. В свои тридцать четыре года я еще не разучилась краснеть! Впрочем, я всегда была так занята делами, что у меня просто не хватало времени на ухажеров (чума на Тома Сеймура!). Однако же я не могла допустить, чтобы наше игривое настроение и безумная страсть затмили печальную действительность.

— Если говорить серьезно, то я ни минуты не сомневаюсь в том, что у Кромвеля есть соглядатаи и в сельской глуши.

— Мне думается, что скоро ему станут не нужны никакие соглядатаи, — сказал Джон и посмотрел по сторонам, ибо и стены имеют уши.

Припоминаю, когда-то давно, еще в Девоне, именно так сказал мне Кромвель.

— Это уже носится в воздухе, — добавил Джон и отодвинул меня чуть дальше, поскольку голоса по меньшей мере двух женщин слышались теперь отчетливее. — Мне все говорят, что Шалтай-Болтай вот-вот свалится со стены и вся королевская конница, и вся королевская рать не смогут его собрать, да и не захотят. Даже так называемые друзья Кромвеля ненавидят его за то, что он взобрался столь высоко. Ну, а теперь, Кэт, любимая, мне нужно уходить.

Любимая! Никто прежде меня так не называл, да и мое имя никто не произносил с такой нежностью. Джон еще раз поцеловал меня, — быстро, крепко, — и уже спустился на пол-этажа, когда по коридору прошли леди Джоанна и ее горничная. Я слышала, как они открыли и затворили дверь комнаты. Снова воцарилась тишина.

Я трогала двумя пальцами свои сладко болевшие губы и чуть было не крикнула Джону, что все спокойно и он может вернуться. Но мне не хотелось, чтобы он считал меня легкой добычей, пусть я только что и вела себя именно так. Странное дело: хотя впервые желание пробудил во мне Том много лет тому назад, мое чувство к Джону было и более страстным, и более глубоким. Да, вместе с ним мы убежим от этого мира и будем воспитывать Елизавету в безопасности, в деревне — так, словно она наша родная дочь.

Вскорости, еще прежде чем нам было позволено уехать из Лондона, стало известно, что Кромвель арестован по обвинениям в государственной измене, получении взяток, распространении еретических сочинений и в гнусном намерении сделаться королем, женившись на Марии Тюдор. «Все это очень напоминало обвинения, выдвинутые против Анны, — подумала я, — все использовано ради того, чтобы очернить обвиняемого и обеспечить вынесение ему смертного приговора». Впрочем, насколько мне было известно, Кромвель был виновен. И я, будучи эгоисткой по натуре, без конца молилась о том, чтобы его не вынудили назвать имена тех, кто шпионил по его приказу. За семь недель, проведенных в Тауэре, кто знает, что он мог наговорить?

Боялась я и того, что, судя по словам Джона, Кромвель каким-то образом завербовал и его к себе на службу, так что его имя тоже могло всплыть. Почему нам сразу не разрешили вернуться в Хэтфилд-хаус? Или же все остановилось, когда четвертый брак короля был расторгнут, а Генрих готовился к свадьбе с Екатериной Говард, «воплощенной добродетелью», как он сам ее назвал?

Они обвенчались 28 июля 1540 года и уехали в длительное свадебное путешествие, начиная с загородного королевского дворца в Оутлендсе. Поскольку его величество умел прекрасно рассчитывать время, в тот самый день на Тауэрском холме, где погибли мужчины, обвиненные в измене совместно с Анной, был обезглавлен Кромвель.

В тот день я занималась с Елизаветой обычными делами по расписанию, слушала ее щебетание, присутствовала на уроках, которые давал ей наставник, Уильям Гриндаль, потом повторяла с ней латынь и французский и даже сделала радостное лицо, когда девочке разрешили навестить трехлетнего братца — он тоже гостил при дворе со своими опекунами — дядями Эдуардом и Томом. Я была совершенно уверена, что братья Сеймур рады постигшей Кромвеля ужасной и позорной кончине (а может, и стояли за всем этим). Пусть Кромвель и вертел мной, как марионеткой, все же это он вызволил меня из безвестности и обеспечил мне самую первую мою должность при дворе, вот я и грустила о его страшном падении.

В конце дня я, печальная и усталая, сидела на садовой скамейке, смотрела на Темзу, протекавшую под стенами Гринвичского дворца, и наблюдала за Елизаветой и Джоном, обучавшим ее верховой езде на посыпанной гравием круговой дорожке. Моя подопечная горделиво восседала на своем пони, очень ловкая и серьезная для своих неполных семи лет. Мне хотелось, чтобы они делали успехи помедленнее, не то король, чего доброго, оставит Джона здесь, когда мы будем уезжать, — Джон рассказывал мне, что шталмейстер его величества с величайшей неохотой разрешил ему удалиться от двора. Сейчас сам шталмейстер отбыл вместе с королем в Оутлендс, а Джона оставил вместо себя — наблюдать за королевскими конюшнями.

Позади я услышала шипение и обернулась. Уж, конечно, это не змея! Ну да, бестелесный голос шептал: «Мистрис! Мистрис!»