Читаем Королева полностью

— Когда меня привезли туда, я увидела эшафот, на котором сложила голову Джейн Грей. Кэт, его до сих пор не убрали, и у меня промелькнула мысль, не меня ли он дожидается! Еще хуже то, что я не могла не думать: там же погибла моя мать, — а потом меня поместили в старом дворце, который отец построил для ее коронации и в котором ее заточили перед казнью…

Несмотря на то что косые лучи солнца еще падали на нас, принцесса зябко передернула плечами.

— Мне там все знакомо, — сказала я ей. — Я была вместе с твоей матерью в те счастливые дни, когда мы готовились к ее торжественному въезду в Лондон и коронации. Снова оказавшись там спустя три года, она не сломалась, что бы там ни было дальше. И я хорошо вижу, что вас тоже не удалось сломить.

— Это не только моя заслуга. За это нужно благодарить двух людей.

— Коменданта и Сесила?

— Ни того, ни другого. Мне известно, что Сесил спас тебя, когда я была бессильна, а вот комендант едва не доконал меня, причем не угрозами или особой жестокостью. Незадолго до того как меня выпустили, ему приказали собрать сотню воинов для сопровождения королевы, и он выстроил их на плацу Тауэра. Кэт, — воскликнула принцесса, повернувшись ко мне и схватив за руки, — я была уверена, что им приказали сдерживать толпы народа при моей казни!

— Ах, любушка моя! — Я притянула ее к себе, а она спрятала голову у меня на плече, как в детстве, когда чего-нибудь боялась. — Но кто же тогда те двое, что помогли вам?

— Во-первых, Томас Уайетт, ибо он упорно твердил, даже на эшафоте, перед казнью, что я непричастна к его замыслам.

— Он обязан был сделать это для вас. Никто не давал ему права поднимать боевые знамена от вашего имени! А кто второй?

Елизавета выпрямилась, ее печальное лицо посветлело.

— Робин Дадли все еще томится в Тауэре. Однажды я заметила его высоко в окне, а он склонил голову и помахал мне рукой.

Перед моими глазами тут же встала картина: мы с Джоном, покидая Тауэр, подняли глаза и увидели приговоренного к смерти Тома Сеймура. Но Елизавета продолжала щебетать, теперь уже веселым голосом:

— А когда мне удалось добиться разрешения гулять во внутреннем саду, какой-то малыш однажды передал мне цветы от него. То были просто веточки плюща. — Робин, наверное, сорвал их со стены у своего окна, — и несколько маргариток. Но я их сохранила, они очень тронули меня. Каждый цветочек я засушила между листами своей Библии!

Принцесса вздохнула. Когда мы встретились, она сказала, что с нетерпением ожидает моих нравоучений, однако сейчас вряд ли было подходящее время выговаривать ей за то, что она мечтает о женатом мужчине, тем более — о государственном преступнике, который заточен в Тауэре. Вместо всего этого я сказала:

— Я никогда еще не гордилась вами так сильно, как тогда, когда узнала, сколь мужественно вы вели себя перед членами Тайного совета, не поддаваясь на их угрозы и уговоры.

— Но ведь, Кэт, — проговорила Елизавета, гордо выпрямившись и отпустив мои руки, — я не была виновна ни в каких заговорах против моей царственной сестры. Я рада тому, что у нее родится наследник, даже вышиваю малышу чепчик и распашонку. И если тебя спросят — просто так или на допросе, — какие чувства я питаю к будущему царственному племяннику (или племяннице), отвечай, что я с нетерпением ожидаю благополучного рождения младенца и желаю ему долгой жизни.

Она спокойно выдержала мой пристальный взгляд. Это было сказано из желания защитить меня или же себя? Разумеется, Елизавета не думала, будто мне разрешили вернуться к ней при условии, что я стану за ней шпионить. Но могла ли я укорять ее за то, что она научилась никому не доверять?

— Когда меня допрашивали в совете, — сказала она суровым тоном (я так хорошо изучила малейшие оттенки ее голоса, что ясно поняла: речь сейчас пойдет о чем-то весьма неприятном), — один из его членов обронил: Томас Уайетт-младший, мятежник, приходится сыном человеку, который носил такое же имя и некогда любил мою мать. Отчего ты не сказала мне? Ты знала об этом, была с ним знакома? Должна ли я стыдиться своей матери, как того хотел отец? Кэт, я уже не ребенок, которого надо защищать любой ценой. Мне двадцать один год, я взрослая женщина!

— Так оно и есть, ваше высочество Елизавета Тюдор. Ну, тогда идемте — погуляем и продолжим беседу, — сказала я, вставая и помогая подняться ей.

Мы пошли по аллее, осененной могучими старыми дубами, и я рассказала принцессе о том, о чем никогда не собиралась рассказывать. Что Томас Уайетт и Анна Болейн любили друг друга в ранней юности, еще до того как Анну отправили во Францию, задолго до того как на нее обратил внимание король Генрих. Что они тайно обменивались письмами и стихами в Гемптон-корте, когда король уже ухаживал за ней. О том, как однажды отец Елизаветы разгневался на Уайетта — не столько потому, что поэт выиграл у него в шары, сколько за то, что тот осмелился выставлять напоказ подаренный Анной медальон. Я так разволновалась, что стала нервно теребить мамино гранатовое ожерелье, потом спохватилась и опустила руки.