— Дорога делает там крутой поворот и спускается к реке.

— Вот-вот!

— Старик произносит слово «Лион» и дает трактирщику экю. Какой странный экю! Это беарнский, с портретом короля Антуана Бурбонского, помеченный знаком креста… Так! Вот они опять пустились в путь. Я слышу стук копыт их лошадей… Но их самих я больше не вижу! — Генрих искусно изображал всем своим видом и каждым словом страшную усталость. — А! — сказал он затем. — Вот я и снова вижу их! Они в другом городе у берега реки… Они останавливаются в гостинице и располагаются там на ночлег!

— Это Мелгн! — сказала королева. — Они ночуют в Мелгне. Мы еще успеем захватить их! Она позвонила. На звонок прибежал Нансей.

— Голубчик Нансей, — сказала королева, — садись сейчас же на лошадь, возьми с собой тридцать гвардейцев и поезжай в Шарантон. Там ты спросишь у хозяина «Гостиницы короля Франциска Первого», не проезжали ли два путешественника — старик и молодой… Да вот что: возьми с собой гонца: он знает их в лицо и узнает по описанию.

— Слушаю-с, ваше величество!

— Затем ты пошлешь этого беднягу, который падает от усталости, обратно сюда, а сам полным карьером понесешься в Мелгн, обыщешь там все гостиницы, найдешь беглецов и привезешь сюда связанными по рукам и ногам.

— Слушаю-с, ваше величество! — повторил Нансей, поклонился и вышел из комнаты.

Генрих с видом полного изнеможения откинулся на спинку стула.

— Ах, ваше величество, — пробормотал он, — как жалею я о тех, кому приходится заниматься колдовством из-за хлеба насущного! Какая это тяжелая профессия! Я устал и разбит больше, чем если бы проскакал пятьдесят верст верхом!

— Ну что же, господин де Коарасс, — сказала Екатерина, — в вознаграждение за ваши труды я приглашаю вас ужинать!

— О, ваше величество, это — такая честь…

— Да не у меня, а у принцессы Маргариты. Она угощает меня сегодня. Я была бы очень признательна вам, если бы вы от правились сейчас же к принцессе и предупредили ее о том, что я иду вслед за вами!

Королева позвала своих камеристок, чтобы они занялись ее туалетом, а Генрих с полным счастья сердцем вышел из кабинета.

По дороге он встретил Нанси. Девушка, улыбаясь так, что Генрих увидал сразу все ее хорошенькие зубки, сказала:

— Знаете ли, мой бедный друг, королева, наверное, предложит вам занять место Рене… Я все видела и слышала!

— Вот как?

— И вы отлично сделаете, если примете это место.

— Почему?

— Господи, но ведь тогда вы будете жить в Лувре, и вам не надобно будет каждый вечер ходить по берегу реки, несмотря ни на какую погоду…

Говоря это, насмешница открыла дверцу, которая вела в апартаменты принцессы, и толкнула принца к ногам Маргариты. Та, зарумянившись, встала ему навстречу.

XXII

Мы расстались с юным Амори де Ноэ в тот момент, когда он посадил к себе в седло Годольфина и увез его туда же, где была спрятана Паола. Если читатель помнит, Годольфин успел в момент отъезда приподнять край повязки, закрывавшей его глаза. Таким образом, он составил себе некоторое представление о месте своего заключения.

Доставив Годольфина к тетке Вильгельма Верконсина, Ноэ решил пожить там несколько дней, чтобы вполне отдаться своей любви к Паоле. Но прошел день, два, а на третий в его душе поселилось чувство какого-то смутного беспокойства, усталости, и все сильнее стало тянуть обратно в Париж.

— Дорогой друг мой, — сказал он Паоле, — вот уже более двух суток, как я не видал своего друга, сира де Коарасса. Надеюсь, что вы признаете совершенно естественным мое желание повидаться с ним!

— А когда вы вернетесь? — спросила Паола.

— Завтра.

— Рано?

— К завтраку я буду наверное!

Ноэ поцеловал Паолу и отправился в Париж.

Вплоть до городской черты он думал о Паоле, но стоило ему проехать заставу, взглянуть на Сену и увидать издали фасад Лувра, его охватила легкая дрожь.

«Как странно! — подумал он. — Похоже, будто я рад воз вращению в Париж. Но почему?»

На первых порах Ноэ казалось, что этот вопрос совершенно неразрешим, но все-таки он продолжал свой путь, не теряя из виду башенок Лувра. Сделав около половины пути до Лувра, он внезапно хлопнул себя по лбу и сказал:

— Кажется, теперь я понимаю, почему я уехал из Шайльо с таким облегчением. Генрих когда-то говорил мне, что его бабка, Маргарита Наваррская, в одной из своих сказочек уверяла, что любовь хороша только до тех пор, пока сопряжена с препятствиями… Конечно, Паола красива на редкость; но она казалась мне еще красивее, когда мне приходилось лазить к ней по утлой лестнице под страхом быть каждую секунду застигнутым и убитым. Теперь мне нечего бояться, и вот я уже рвусь от нее!

Раздумывая таким образом, Ноэ проехал мимо фасада Лувра и даже не остановился, чтобы осведомиться, нет ли там его царственного друга. Это было явным доказательством того, что не интерес и любовь к Генриху заставили его покинуть Паолу. Но когда перед Амори показался кабачок Маликана, сердце юноши принялось взволнованно трепетать.

Лошадь сама по себе остановилась у дверей кабачка. «Ладно! — подумал Ноэ. — Похоже, что животные умнее людей. Я не знал, куда еду, а вот моя лошадь знала!»