К счастью, Джерри и Гиб были прекрасными пловцами. Когда их подняла на гребень большая волна, они увидели, что течение постепенно подносит их к скалистому берегу.

— А где сейчас «Хок», Джерри? Ты видишь его?

— Нет, Гиб, он далеко отстал от нас, и его несет ветром немного в другом направлении. Если даже на нем ухитрятся поднять остатки парусов, все равно ему понадобится время, чтобы подойти к берегу.

Ветер и течение неторопливо несли ребятишек к полосе прибоя. Он был не очень сильным, и можно было не опасаться, что волны швырнут их на камни.

Наконец, после последнего усилия они почувствовали под ногами твердую почву. Волна выбросила их на пустынный галечный пляж.

Глава IV

Улица одного фонаря

Фонтараби находится всего в пяти милях от Байонны, на французско-испанской границе, но этот небольшой городок справедливо можно считать самым типичным испанским городом на всем Иберийском полуострове.

Когда-то это был богатый город со славной историей, говорят, им гордился Карл V. Ко времени нашего повествования он практически исчез, почти полностью обезлюдев.

На небольшом расстоянии от состарившегося городка, у подножья холмов, лежит залив, в который впадает река Бидасоа, возле которой кишит обычное для приграничной зоны население: рыбаки, контрабандисты, бродяги и потерпевшие кораблекрушение.

Уже полтора столетия, как аристократы и богатые торговцы оставили свои роскошные дворцы на Калле Майор (то есть на главной улице) крысам, ящерицам и летучим мышам, обычным наследникам жилья, заброшенного человеком.

В конце главной улицы, примерно в семидесяти метрах от старой церкви Нотр-Дам, мрачная щель протянулась между столь же мрачными строениями, которые все еще выглядят весьма импозантно. Эта щель — узкая улочка, змеящаяся между редкими зданиями.

Ее называют улицей Единственного Фонаря. Почему? Большинство улиц и переулков Фонтараби освещается днем лучами солнца, а ночью — яркой луной и не нуждается в свете фонарей или прикрепленных к стенам домов факелов. Поэтому возможно, что именно на этой улице в глубокой нише в стене здания появился первый масляный фонарь с голубым защитным стеклом, который зажигали каждый вечер в честь святого.

На этой улице очень мало прохожих. Собственно говоря, безлюдными можно назвать все улицы в этом призрачном городе. И она выглядит неприятно, так как, проходя по ней, ты ощущаешь нечто зловещее, даже отталкивающее.

Не спрашивайте меня, в чем тут дело. Величественные аристократические строения на ней ничуть не менее красивы, чем на Калле Майор. И они, увы, выглядят такими же заброшенными… И небо над этой улицей между скульптурами святых на высоких карнизах ничуть не менее голубое, чем над заливом.

Несомненно, водонос со своим черным коромыслом и своими кувшинами из обожженной глины мог бы сказать вам, почему он никогда не появляется на этой улице, точно так же, как продавец рыбы и булочник, никогда не разносящий на этой улице бриоши и лепешки.

Конечно! Водонос — это бедный тип, которому едва удается отдышаться и который поэтому просто не способен вести разговоры; продавец рыбы лишился во время пьянки части языка и едва способен издавать гортанные звуки, да и то лишь в нетрезвом состоянии; что касается булочника, жалкого, робкого существа, то он больше верит в дьявола, чем в святых, способных защитить его.

А старый архивариус Юртадо? Может быть, он лучше осведомлен?

Увы, это не так! Конечно, старый человек может рассказать вам, что город Фонтараби играл сравнительно важную роль в истории как Испании, так и Франции, потому что французы трижды занимали город в 1521, 1719 и 1794 годах. Если он при вас проклянет герцога Бервика и генерала Ламарка, то затем прослезится, вспомнив Карла V, построившего часть церкви Нотр-Дам. Но если вы попытаетесь расспросить его об улице Единственного Фонаря, он внезапно вспомнит, что ему пора нюхать табак, и поспешно скажет:

— Ах да, именно на этой улице находится дворец маркиза де Вилла и Агийяр! Всего хорошего, сеньор!

И он удалится, прикоснувшись к своей остроконечной шляпе и немного подволакивая ноги.

Конечно, те, кто знаком хотя бы в общих чертах с историей франко-испанских войн восемнадцатого века, знают, что после французского вторжения в 1794 году род маркиза де Вилла и Агийяр перебрался на юг страны, оставив оккупантам множество проблем.

Но вернемся в наше время, то есть в весну 1842 года. На небольших апельсиновых деревьях, которыми заросли окрестные холмы, уже появились ароматные золотистые плоды. На причудливо изогнутых оливах появилось множество гроздьев зеленых плодов, а фиги покрылись истекающими сахаром плодами. На деревьях заброшенных садов каждое дупло было занято роем диких пчел.

Калле Майор жарилась на жгучем южном солнце. Крытые брезентом двуколки брошены где попало; выпряженные из них ослики пасутся в синей тени домов, задумчиво пережевывая брошенные им клочки сена.