Читаем Корабел полностью

Ниже ватерлинии. Значит, вы подсчитали, что Комиссару пятьдесят пять лет, и спрашиваете: почему ушел на пенсию? Это – грустное дело. Мы, корабелы, уходим на пенсию в пятьдесят пять лет, так как работаем ниже ватерлинии. Минутку! Ватерлиния – это тот уровень, ниже которого корабль сидеть в воде не может: произойдет несчастье! Ясно выражаюсь? Нет, это не воображаемая линия. Когда спустимся с атомохода, я вам покажу ватерлинию – нанесена на корпус яркой, бросающейся в глаза краской… Да! Пятьдесят пять лет – наш пенсионный возраст. Мне сорок семь, а годы бегут так быстро, как в ранней молодости месяцы. Конец марта на дворе, а ведь прошлогодняя весна вчера была. Вот так же серело небо над Невой, солнце проглядывало… Мы работаем ниже ватерлинии. Ясно выражаюсь?.. Комиссар двадцать третьего марта отвел меня в сторонку, негромко сказал: «Вот что, бригадир, вернусь к вам скоро. Подремонтируюсь, подлечу старые раны и – вернусь! Ты чего молчишь?» – «Как чего? От радости молчу. Плохо бригаде без Комиссара, ты скорее, Николай, ремонтируйся, но только капитально ремонтируйся!» Вот такие дела. Тридцать два года живем без войны, а старые раны у Комиссара болят, а у меня в непогоду колено ноет, едва заметно хромать начинаю… Сейчас все объясню.

Война. Сорок второй год, летом мне двенадцать исполнилось, живем мы на станции Елизаветино, которая под немцами. Как я сейчас понимаю, им не до нас было! Немчура проклятая Питером занималась, но жил на станции один немец – про него и рассказ. Высокий такой, в очках, всегда на ремне всякие фляжки, ножики, брелки, цепочки болтаются. Одним словом, немец как немец, но этот в людей время от времени постреливал. Одного ранит, другого. Ясно выражаюсь?.. Значит, сорок второй год, лето, а нам, мальчишкам, хоть и голодные, дома не сидится – на речку надо. Ну, пошли купаться, разделись, хотели уж было в воду, как на горке появился немец-очкарик. Поднимает карабин, в нас целится. Бах-тарарах! Что дальше было, не помню. Очнулся я после того, как у меня из колена пулю вынули… Теперь слушайте внимательно, очень внимательно! Пуля была необычная: немец из нее свинец выплавил и стрелял одной оболочкой. Это он эксперимент такой производил – интересовался, можно ли убить пулей без свинца? Ему крупно не повезло – были только раненые. Ясно выражаюсь?.. Да я и не скрываю, болит нога, и не только при плохой погоде. Иногда просто болит, а плохой погоды в Ленинграде, малышу известно, больше, чем хорошей…

Контроль и учение. Вот за этой стенкой – атомный реактор. Чужая епархия, единственное место на корабле, куда мы не имеем доступ. Мы – это бригада, а вы спросили, как я обучаю рабочих и как контролирую труд бригады. Начнем с последнего, а? Так и запишите, что никакого за-мет-но-ro контроля нет и быть не может: полное доверие и еще раз доверие. Но человек есть человек, бригадир есть бригадир. Скажем, появляюсь на участке работы Анатолия Антонова – глаза в карман не спрячешь. Искоса, но посмотрю, что и как делается, и если плохо, сразу не скажу. Я дождусь следующего утра, когда составляется план работы бригады на день, и только походя, мельком замечу, что в шестнадцатом отсеке трубу надо сделать выше уровня кабеля. Вот! Через два-три часа труба на месте, а Анатолий, понимая игру, мне благодарен. Ведь можно было его, как кутёнка, сунуть носом в производственный ляп. Есть большие мастера этого паскудного дела. Ясно выражаюсь?.. Теперь об учебе. Только и только личным примером. Обязательно личным примером.