Читаем Копье Крома полностью

Меж тем Атли и Хорса кружились как два бойцовских петуха на туранском базаре и не обращали внимания на то, что творилось кругом. А кругом творилось следующее – ваниры угрюмо разошлись на две далеко не равные ватаги, и хотя оружия еще в ход не пускали, до битвы было уже несколько мгновений – Имир любит правду, и никогда не ошибается в судном деле. Ошибаются его нерадивые дети.

Как только один из поединщиков прольет кровь другого, партия проигравшего атакует первой. Тут был спор не двух ваниров, тут был спор дружины тана и тех, в ком ожили заветы предков, кого тянуло назад к племенным кострам, власти старейшин и уложений Гигантов.

Наемники знали цену друг другу. Хорса был стар, Атли молод и силен. И сторонники племенных заветов заранее подняли для броска копья и топоры.

И к самому порогу Ледяных Чертогов вознесся клич, взывая к справедливости грозного бога Нордхейма. В который уже раз снега окропились кровью. Кровь и сталь вершили путь истины новой, молодой, сильной и истины старой, прочной, надежной.

– Имир, – рычало рыжебородое воинство, протыкая друг друга, рубя друг друга, и закалывая, свято веря в то, что недреманное око Гигантов не даст одолеть неправым.

Аквилония, Венариум, осады и форпосты, политика и стратегия – все понятия мира цивилизации вмиг умерли для этих простых первобытных душ. Время их культуры еще не пришло, дети Имира, убивая друг друга, купались в волнах первозданной Силы, буйствующей, неуклюжей, еще не знающей себе приложения, но уже пробужденной к жизни.

Если бы в окрестностях оказался стигийский маг, он смог бы разглядеть крылатых дев, то и дело выхватывающих из боя и уносящих к небесам души воинов.

Если бы в окрестностях оказался один из всезнающих аскетов-мудрецов из гор далекой Вендии, он мог бы очеред-ной раз подивиться пестроте и никчемности людской жизни.

На голых, безжизненных равнинах человек перед ликом своих богов творил историю мира. Достигший вершин развития, опасно близкий к неизбежному упадку хайборийский народ Аквилонии тонул в искусственных политических интригах, поливая снег кровью своих лучших и худших сынов.

Молодые, еще не оперившиеся нордхеймцы, которые призваны были спустя века стать одними из сокрушителей хайборийского мира и первыми ростками мира нового, растрачивали силы в поисках пути Назад и Вперед, и кровь алела и плавила снег.

Киммерийцы, осколок дремучего мира, существующего лишь на старинных картах и в песнопениях туиров, утратившие все признаки общества и культуры, сохранившие лишь когти и клыки, дрались за свое выживание, как они это делали бесчисленные века, прошедшие со времен их павшего величия.

А посреди этого бушующего океана сил юный Конан, которому насмешники-боги подарили роль хранителя шаткого, раздираемого мира ждал, когда же вослед за собаками явятся их хозяева и его враги. Ему не было дела до осколков старых миров, начала заката этого мира, до ростков будущих миров.

Он выполнил долг мести, его звало Кровавое Копье, он бросил размышлять о темных видениях и просто ворчал, разглядывая кузнечную заготовку, очищенную от песьей крови:

– О, Кром! И сын кузнеца должен драться вот этим?

Сапсану было больно. Его сознание, словно неяркий язычок свечного пламени, трепыхалось где-то невообразимо далеко и в то же время невообразимо глубоко внутри; в объятиях черных осьминогов, на дне глухих колодцев, сгорало в огне, замерзало насмерть, вдребезги билось на сотни осколков, рушилось в пропасть. Болело все. Ныли травмированные ребра под кольчугой, саднила колотая рана в плече, ссадина под подбородком, натертая ремешком шлема, напиталась потом и саднила тоже. Кроме того, ему впервые в жизни было страшно и стыдно одновременно.

Он, после второй неудачной попытки освободить осажденный Венариум, понял, что его Легион, любимое детище, погибает в одном переходе от ванирской дружины. И нет на всем севере такой силы, которая сможет его спасти.

Киммерийцы не ожидали удара в спину. Это была орда в самом точном смысле этого слова – ни резервов, ни часовых, ни единого командования.

Сапсан вывел свои девять сотен мечей из клубящихся смерчей и сразу, с марша, ударил в тыл огромному темному зверю, грузно ворочавшемуся под стенами аквилонской твердыни. Некоторые кланы так и продолжали свои попытки оседлать зубчатый каменный гребень, некоторые развернулись навстречу новому врагу.

Это не был решительный удар – киммерийцы бились в стальной ванирский клин, словно град об крепкую крышу. Слабо, монотонно и долго.

Вначале таранный удар дружины расшвырял в стороны небольшие кучки осаждающих, как кабан стряхивает с себя тявкающих травильных собак, чтобы наброситься на охотника. Затем нерушимый строй врезался в сплошную шевелящуюся массу черноголовых, как колун в старый трухлявый пень.

Некоторое время казалось, что фронт киммерийцев будет прорван и дружина дойдет до ворот. Затем створки распахнутся, и навстречу им выйдет такой же несокрушимый клин легионеров. Однако топор увяз.