Читаем Контора Кука полностью

Да они выглядели — новые кишинёвские — старее, чем вот эта древняя… А вот где-то рядом совсем человек тем временем занимается настоящим делом , глубоко нырнул и вынырнул… откуда-то — оттуда … с чем-то ценным… может быть, целым литературным памятником… А что крючок, даже если это был и рыболовный, он вместе с ним оторвался-уплыл, этот библиофил-антиквар, или кто он там, похожий на… точнее, манускрипт — похож на наживку, на которую библиофила ловили, но не поймали — на крюк…

«Сэр, — сказал Ширин, — у вас на спине висит большой железный крюк».

Да, вот так и сказал: «A huge iron hook».

Незнакомец после этого полностью не повернулся, но как бы несколько скрутился — так, что получилась асана, похожая на ту, в которой… ну, то есть в каком-то её подобии… пребывал и сам Ширин… но название которой Ширину только теперь припомнилось: «Полупоза царя рыб».

Ну или четвертьпоза: ноги он не подобрал, не скрестил, вообще не поднял на скамью… но повернул, как полагается, голову — до упора, не поворачивая корпус, завёл руку за спину — и там пошарил… но до крюка не дотянулся, не достал… и молча скосил — в зазор между стеклом очков и щекой — на Ширина удивлённый глаз…

Ширин сказал: «Простите, сэр, вы, наверно, не поняли, моё произношение оставляет желать лучшего. Я только хотел сказать, что…»

«Я прекрасно понял ваше произношение, — сказал, сидя всё в той же позе, судя по произношению, теперь уже явный лондонец, — просто сам смысл ваших слов настолько странный, что я… Даже не знаю, что и подумать».

Так, как будто Ширин сказал не то, что сказал, а «…мы находимся во сне» например.

«А что тут думать, — сказал Ширин, — если позволите…» — и, тихонько отцепив крюк длиной не меньше четырёх сантиметров, он показал его незнакомцу.

Собственно, даже не показал, а протянул, типа «вот».

— Это не моё, — сказал тот.

— Как — не ваш? — сказал Ширин. — Вы хотите сказать, что вы на него попали… Или не вы… Но я не знаю, что произошло на самом деле… Я знаю только, что он висел у вас на спине. Ну, зацепились где-то, бывает, — он хотел было рассмеяться, но незнакомец так серьёзно смотрел на него своим правым глазом… и этот фолиант — Лев пожалел, что щепетильность не позволила ему углубиться в текст, а теперь уже было поздно — незнакомец закрыл его и спрятал куда-то глубоко на дно кожаной сумки. И снова посмотрел — вполоборота — на Ширина, у которого в этот момент и появилось это чувство — что он знает, о чём думает этот человек: что этот крюк… и не только этот крюк, но всё вокруг… суть сон.

Лев был в этом уверен — что человек готов уже принять гипотезу сна… В котором все плавают… зеркальными карпами в тёмном пруду… и кто-то попадает на крючок, цепляясь боком, даже если хватает ума… не хватануть наживку…

Впрочем, крюк — Ширин это успел ощутить, пока нёс его в пальцах незнакомцу, который в конце концов взял его и стал разглядывать вблизи так, как будто это был не железный… а кусочек руды с другой планеты… Так вот, крюк был тупым, да… но и петли свитера незнакомца были крупные… «Цугундер, — выплыло из глубины памяти, — это же цугундер, ну да, тот самый… „кабаки и бабы доведут тебя до цугундера“… не для рыб, а для мясных туш… ну, или для сомов, или для очень больших карпов…»

— А что вы здесь делаете? — спросил его незнакомец, чем слегка удивил. «А как же хвалёное английское прайвеси, — подумал Ширин, — это же не немецкая бабушка, которая всё что угодно может спросить в метро…» Возможно, это он и имел в виду… спросив: «Are you here on your own hook?» — в самом что ни на есть прямом, а не переносном (что здесь тоже, впрочем, имело бы и прямой смысл) смысле. Который был бы (прямой) как-то особенно, что ли, тёмен…

Переносный же был как раз ясен: «Вы здесь по собственному желанию?» — так Лев это перевёл…

И уже чуть было не начал отвечать, но тут со стороны касс или там ларьков показалась высокая темноволосая женщина, и, заметив её, незнакомец забыл про свой вопрос, встал, раскрыл руки для объятий, и ещё через секунду его и женщины в зале уже не было.

Крюк он унёс с собой, Ширин не заметил, чтобы он его выбросил в урну, и не услышал, чтобы он звякнул о пол, и почему-то пожалел, что его отдал. Это был бы трофей, да.

Доказательство, что он нырял в Лондон — до дна…

Да, это был бы талисман, он хранил был его, он передал бы его по наследству… но кому? Вот эта старая грустная мысль как бы вернула Ширина на землю, на сушу из тёмного пруда с карпами… «Паше? — подумалось ему. — Но зачем ему мои крюки… „не вешайте на меня своих собак, сэр…“ как-то так…» Он попробовал встать, поясница всё ещё болела, но уже гораздо меньше, и он понял, что может двигаться дальше.

Он снова присел на скамейку — только для того, чтобы написать записку своему «навигатору».

«Фактически у меня один вечер, — написал он Лисовскому, — и мне хочется найти где-нибудь место с живой музыкой. Кажется, только этого мне и хочется: будучи в Лондоне, послушать где-то что-то приличное. Не подскажешь? Заранее благ».