Читаем Конспект полностью

Коля Кунцевич во дворце пионеров участвовал в кружке по изучению Арктики, а с другими активистами кружка — и в плавании из Мурманска в Архангельск, их на обратном пути принял в Москве О. Ю. Шмидт, и Коля, кончая школу, мечтал о Ленинградском мореходном училище.

В русском драматическом театре с друзьями, еще учась в техникуме, а может быть чуть позже, смотрели пьесу Погодина «Аристократы», но все, что осталось от нее в памяти, это — песня уголовников, привезенных на строительство Беломорско-Балтийского канала:

На строительстве этого канала работал Куреневский, а после освобождения, лишенный права жить на Украине, поселился в Куйбышеве. Думаю, что он был недюжинным инженером — быстро выдвинулся, получил в центре города, хотя и в полуподвале, но отдельную двухкомнатную квартиру, и Юля с дочкой переехала к нему.

Борис Лесной в Днепропетровском институте путей сообщения стал помощником декана электротехнического факультета, а вскоре — заместителем начальника института по учебной части. Он развелся с Катей и женился на другой. Митя, сын его и Кати, которому я в Дружковке ловил лягушонка, уже пожилым рассказывал мне, что отец и мать после развода сохранили нормальные отношения, его мачеха была симпатичным человеком, хорошо к нему относилась, и он жил где хотел — то у отца, то у матери.

О Торонько ничего не было слышно.

Обычно, приезжая в Харьков, с поезда — пешком на Сирохинскую, но вдруг потянуло в город, я — на трамвай и, встав с трамвая в центре, встретил Птицоиду.

— Давно в Харькове?

— Только с поезда. Иногда приезжаю на выходной.

— Работаешь у Рубана?

— Нет, уже давно. Рубана арестовали.

— И Рубана?

— А кого еще?

— Знаешь что? Давай куда-нибудь поедем, завеемся, как говорит твоя тетушка, поговорим в спокойной обстановке. Надо. Поедем?

Очень хочется побыть с Птицоидой, а тут еще чувствуется, что будет жаркий день и хорошо выкупаться в речке, но меня ждут и будут беспокоиться. Заехать на Сирохинскую? Позвонить Майоровым? Но Птицоида опасается, что меня задержат, и по его совету даю срочную телеграмму о том, что поехал с ним купаться и приеду в другой раз.

— А ты куда шел?

— На Леваду. Договорились ехать на Донец, но лучше с тобой поедем. Харчи у меня есть.

Поехали поближе, на Уды.

— Так что случилось? Кто еще арестован? — Но Птицоида все оттягивает и оттягивает. «Вот приедем — тогда»... «Вот расположимся у речки»... «Давай сначала выкупаемся»... «Надо поесть. Ты же еще ничего не ел»...

— Птицоида, чего ты тянешь?

— Да еще успеем — день большой. Ты думаешь — так это легко...

Наконец, ковыряя веточкой землю и время от времени поднимая на меня глаза, рассказывает. Часто откашливается и старается говорить монотонно.

— Ты знаешь, что Токочка и Пекса были в одной компании с Люсей Костенко и ее мужем? Как его?

— Миша Копылов. Не знал и удивлен. По-моему, они люди неинтересные.

— И по-моему. Но старая компания распалась, кто – в институте, ты — в отъезде. Но дело не в этом! Дело в том, что Пекса долго не появлялся, Токочка беспокоился, и было отчего — Пекса, когда они виделись в последний раз, рассказал, что на днях в сильный мороз с ветром полез на столб чинить проводку, замерз, крепко выругался и в сердцах крикнул: «Спасибо товарищу Сталину за счастливую жизнь!»...

— Ой! Ой-ой!.. Там же, наверное, были люди.

— Наверное. Пекса сказал, что сам не знает, как это у него вырвалось. Токочка говорил, что Пекса не подавал вида, но, конечно, волновался. Ну, Токочка ждал-ждал, поехал к нему домой и застал только мать. Пекса арестован. Мать плакала и говорила, что теперь судят за закрытыми дверями и приговаривают к лагерям на дальнем севере. Отца дома не было — поехал в Киев добиваться приема у Петровского. — Птицоида помолчал. — А больше я о Пексе ничего не знаю.

— Токочка у родителей Пексы больше не был?

— Слушай дальше. Мы с Токочкой бывали в концертах. Ну, взяли билеты, а он не пришел. Я думал, что он заболел, и ждал пока выздоровеет, а потом пошел к нему на работу. Ну, и... и Токочка арестован.

Птицоида сорвался с места и бросился в воду, а за ним и я. Потом мы лежали и молчали. Помолчав, я сказал:

— Оказывается, мне грех жаловаться на свою судьбу... А не знаешь — за что?

На его работе никто ничего вразумительного не сказал. «Его нет»... «Давно?»... «Да уж порядочно»… «Уволился?»... «Кажется»... «А кто знает?»... «Спросите у начальства». Я стал догадываться, вышел в коридор и думал — идти к начальству или нет. Рядом, закуривая, остановился инженер, один из тех, с кем работал Токочка. «Это с вами Толя ходил в концерты?» — спросил он. «Со мной». «Вы, наверное, уже поняли, что случилось? Жаль Толю, очень жаль. Да-а... Язык мой — враг мой. Ну, всего вам хорошего». Я вот думаю, из всех нас он был самый неосторожный. А спрашивать теперь надо — не за что, а из-за чего.

Вечером, перед отходом поезда, Птицоида, всегда сдержанный и суховатый, вдруг обнял меня и сказал:

— Из нашей компании остались ты и я. Надолго ли?