Читаем Конспект полностью

Отец и его друг не стали углубляться в горы, а пошли к Черному морю, но и этот путь был настолько беспокоен, что они предпочли идти ночами, а днем прятаться, и избегали населенных пунктов. Шли несколько ночей, ночью в них стреляли, неизвестно кто и без предупредительного окрика. Друг убит, у отца прострелена рука — мякоть выше локтя. Стрельба так же внезапно прекратилась, как и началась. Чьи-то шаги и невнятный разговор то приближались, то отдалялись, пока не затихли, потом ветер донес удалявшийся лошадиный топот, настала тишина, и в этой тишине отец просидел до рассвета возле погибшего товарища. Утром проезжала арба, отец окликнул возницу. Седоусый старик, говоривший на смеси украинского с русским, заново и хорошо перевязал отцу руку, за сапоги убитого похоронил его в лесу, вдоль которого шла дорога, за офицерскую шинель пообещал поставить на могиле крест, отдал отцу кусок сала и полбуханки хлеба и поехал домой. Отец продолжал путь, и в Черноморской губернии обстановка была настолько спокойней, что он заходил на городские базары, из Сухума поездом с пересадкой доехал до Батуми, а оттуда перебрался в Турцию.

— Папа, почему же ты в анкетах пишешь, что эмигрировал с армией Деникина?

— А как я могу доказать, что дезертировал? Ни свидетелей, ни документов.

— А как ты можешь доказать, что эмигрировал с белой армией?

Видишь ли, служба у белых, да еще эмиграция с ними — с точки зрения большевиков — самое худшее, что может быть, если не считать участия в карательных органах, и доказательств никто не требует.

— А когда ты ездил в Приморско-Ахтарск, не пытался найти свидетелей?

— Нет. Такое краткое пребывание в Приморско-Ахтарске — не доказательство дезертирства. Да и мы по возможности не афишировали свое там присутствие. Когда я ходатайствовал о возвращении, то показал, что был солдатом такого-то полка и вместе с ним эмигрировал из Новороссийска. Была объявлена амнистия — чего же было бояться?

— А если бы проверили и узнали, что ты дезертировал?

Если бы!.. Не так это просто. Слава Богу, не узнали. Ты удивляешься? Ты думаешь — приятно слыть дезертиром? Ведь чаще всего дезертируют из трусости... Сколько лет прошло, а все еще нет-нет, да кольнет мысль, что был дезертиром... В Приморско-Ахтарск я ездил, чтобы рассказать семье погибшего товарища о его последних днях — в письме все не напишешь. И отдать кое-какие вещи, которые я сохранил… А старик слово сдержал — крест на могиле поставил... большой дубовый крест.

— Ты и на его могиле был?

— Там бывала его семья. Я еще из-за границы им написал, сообщил адрес старика и приложил схему — как найти могилу.

Говорили о наших делах.

— А в Харькове тебе устроиться на работу совсем безнадежно?

— Может быть и не безнадежно, но мне не хочется оставаться в Харькове.

— Так давай поищем работу здесь.

— Зачем? Ты же уедешь отсюда при первой возможности. Уедешь?

— Если будет такая возможность, — уеду. Но будет ли? А как бы ты хотел устроить свою жизнь, если бы мог?

— Домик с клочком земли на юге, в маленьком городе вроде Мелитополя, да еще хорошая библиотека. И ты бы приезжал с женой и внучатами. Да что об этом толковать!

— Папа, а ты по-прежнему сравниваешь Сталина с Петром I?

— Ишь ты, запомнил! Нет, давно уже нет. И дело не только в том, что Петр I прорубил окно в Европу, а Сталин его наглухо заколачивает. Клава права. Иезуиты считают — цель оправдывает средства. Если цель низкая, корыстная, пусть даже прикрытая красивой фразой, это действительно так — годятся любые средства. Но если цель высокая, благородная, тут уж неразборчивость в средствах может опорочить саму цель и оттолкнуть от нее. Боюсь, что это у нас и происходит.

— Но почему, почему?

— Откуда мне знать? Есть пословица: коготок увяз — птичке пропасть. Раздался стук в окно. Я открыл форточку.

— Григорьич, не спишь? — знакомый голос слесаря. — Выходи.

Около четырех утра. Возле дома — линейка, на ней два слесаря с инструментом и мой аварийный ящик, всегда находившийся на своем месте. В этот же вечер отец уехал, и к ночному разговору мы не вернулись. Я с трудом уговорил его взять у меня деньги, убеждая, что их у меня много, и даже показывая — как много. Вскоре отец поступил бухгалтером на соляные промыслы Крым-Эли-Соль у основания Арабатской стрелки, на берегу Азовского моря... Без клочка земли и без библиотеки. Той же весной (или осенью) меня вызвали в контору завода и сказали — завтра поеду в военкомат на призывную комиссию.

— У меня — освобождение от службы в армии.

— Там его и предъявите. Утром с молодыми рабочими-призывниками долго ехали ни линейке в какой-то поселок.