Читаем Конспект романа полностью

После суда отец вернулся в Саратов, поступил на химический факультет университета, в 34-м женился на маме, потом попал на партийную работу, потом, в 53-м, был из партии изгнан, ну и так далее. (Кстати, о странных повторах. С самого начала войны отец работал в Саратовском горкоме, заведуя, если я ничего не путаю, отделом промышленности. Году в 42-м мама заболела туберкулезом и после победы под Сталинградом отец попросил, чтобы его отправили куда-нибудь “на природу” — и оказался в итоге директором рыбсовхоза где-то под Баландой. Там он ухитрился основательно поцапаться с местным секретарем райкома, в разгар уборочной страды отобравшим у совхоза единственный грузовик, понадобившийся ему для удовлетворения собственных романтических нужд. В итоге, после того как отец этот грузовик угнал обратно в совхоз, бюро райкома исключило его (отца, а не грузовик) из партии да еще и постановило, под ответственность районного начальника НКВД, или как его там, усадить отца в первый же идущий на восток эшелон с зеками. Так вот, спасло отца только то, что этим самым НКВД командовал бывший его пионер из все той же 19-й школы, а местным нарздравом — жена этого пионера. Жена написала справку об отцовской нетранспортабельности и кормила его, сидевшего в кутузке, домашними обедами, а муж ее, бросив все, помчался “в область” добиваться правды. И добился. Райком разогнали и даже отправили кое-кого на фронт, на соответствующие должности, разумеется, но все-таки, отца выпустили, и через несколько месяцев даже восстановили в партии. Но это уже отдельная, не лишенная увлекательности история. (Вообще рассказы отца о до- и послевоенной партийной жизни могли бы стать основой отдельного романа.) Послевоенная же его жизнь была вся так или иначе связана с Саратовским университетом, в коем он был секретарем парткома (на правах райкома!). Думаю, он должен был встречаться с Василием Наумовичем, преподававшим историю в саратовских вузах. Что-то я смутно припоминаю какие-то золотаревские разговоры о том, что в написанной отцом истории Саратова нечто позаимствовано, если не уворовано, у Василия Наумовича. Шут его знает. Во всяком случае, отцовская книжка вышла, как помнится мне (у меня она не сохранилась), году в 56-м, а рукопись Василия Наумовича датирована 62-м.

Займемся теперь семьей моей мамы.

Казань, Саратов: Шостаковичи

Тут мои сведения скудны. Бабушка, Валентина Казимировна, происходила из большой семьи Шостаковичей и приходилась двоюродной сестрой самому великому Дмитрию Дмитриевичу. Читая когда-то давно его биографию, коей я живо интересовался (все-таки родственник, да какой!), я узнал, что семья эта после одного из польских возмущений оказалась в Сибири, а оттуда со временем перебралась в Казань. Бабушка, закончившая в Казани не то учительский институт, не то Родионовский институт для благородных девиц, перед революцией учительствовала в Разбойщине, большом селе под Саратовом. (В шестьдесят восьмом, возвращаясь с Кавказа на машине моего будущего тестя, мы — Лев Викторович, я и Вика — проезжали через растянувшуюся вдоль шоссе Разбойщину. Тьма там стояла эфиопская. На скамейке, притулившейся к одному из заборов, сидела, покуривая, компания молодежи. Когда мы проносились мимо, что-то вдруг резко хлестнуло по лобовому стеклу — то была натянутая поперек дороги проволока. Вот когда я окончательно разлюбил идею мотоциклизма.) Василий Наумович до революции снимал в Разбойщине дачу, и стало быть, он и бабушка, как-никак коллеги, вполне могли водить знакомство. Там, в Разбойщине, родилась и росла моя мама, сохранившая об этом селе кое-какие воспоминания (про то, например, как дети ловили в местной речушке раков, окуная пальцы в тухлое мясо и затем засовывая их в рачьи норы). О мамином отце, Константине Немкове, я и вовсе ничего не знаю. Он рано оставил жену с двумя детьми и в семье старательно не упоминался.

Бабушку же я помню. У меня сохранилась давняя ее фотография. На обороте типографским способом напечатано: “Почтовая карточка. Художественная Фотографiя I. М. Якобсонъ, Казань, Воскресенская ул., д. Алкина. Золотая медаль 1909 г.”. А от руки написано: “8/VII -1912 г. Сенвеловка (?) на Каме. Не поминайте лихомъ”. Расчесанные на прямой пробор, забранные назад волосы. Руки, сцепленные за спиной, широкий лоб, прямой, строгий взгляд темных глаз, решительная складка рта. Серая сборчатая блузка со стоячим белым воротничком, темная юбка. Удивительной нежности очертания лица. “Нету в мире царицы краше польской девицы”. На другой фотографии, недавно присланной мне по электронной почте племянником Пашкой, она снята с мужем и двумя детьми — с моей мамой, удивительно похожей на юную бабушку (как сейчас похожа на них обеих моя дочь Настя, хоть она и каштанова и сероглаза). Здесь бабушка такая, какой я ее помню — сухощавая, прямая — но прическа, рот (теперь чуть улыбающийся) и глаза (теперь измученные) остались все теми же.