Я глянул на часы. 14.38. За стеной кто-то забубнил, но слов было не понять. Бубнили с перерывами до четырнадцати сорока четырех, потом голос произнес слово, которое я разобрал: «Слушаюсь!» Наверное, маленький усач вел переговоры со своим шефом. Переговоры, на которых, возможно, решалась моя судьба…

Куда ж это меня занесло, парни?! Какие грехи я перед тобой совершил, господи, если ты упрятал меня в загородный дом без моего согласия и отнюдь не для отдыха?..

Отворилась дверь, вошли двое: толстяк и угрюмый. Впрочем, угрюмый сейчас таковым не являлся – он явно предвкушал несказанное удовольствие. Толстяк сел на диван, мордоворот – в кресло.

– Приступим, – сказал толстяк. – Куда вы дели то, что взяли в клинике?

– Не понимаю. – Мне удалось равнодушно пожать плечами. – Я не был в клиниках года два, у меня хорошее здоровье.

– Скоро, дружок, оно станет похуже, – пообещал угрюмый, и в его голосе послышались такие нотки, что я мысленно содрогнулся.

– Вы были в клинике. – Толстяк не спрашивал – утверждал. – И вы там кое-что похитили. Куда вы дели похищенное? Если передали, то кому? Если спрятали, то куда?

– Не был я нигде. О какой клинике идет речь?

Толстяк облизнул губы и прикрыл серые глаза. Скулы у него закаменели.

– Послушайте, Метальников, – сказал он. – В клинике вы были. Имеет ли смысл запираться? Не заблуждайтесь, у нас очень серьезные намерения.

Он знал меня по фамилии, и это многое меняло. Во всяком случае, кое в чем смысла запираться уже не имело. Даже и без их серьезных намерений…

– Ну хорошо, – сказал я. – Если речь идет о клинике доктора Марголина, то я там действительно был. Разговаривал с персоналом, собирал кое-какую информацию.

По идее, усач должен был бы спросить меня, на кого я работаю. Но он не спросил, он опять утверждал:

– Понедельник меня не интересует. Вы были в клинике в ночь на среду. И взяли там кое-что, вам не принадлежащее. Где оно?

– Я никогда не был в клинике Марголина ночью. По ночам я привык проводить время в собственной постели.

Толстяк вздохнул:

– Мне жаль вас, Метальников! Вы все равно заговорите, но после этого хирургам придется собирать вас по кусочкам. Если останется что собирать!.. – Он глянул на угрюмого.

Тот встал и вышел. Через минуту вернулся – с утюгом в руках. Включил утюг в розетку, повернулся ко мне:

– Сейчас, дружок, ты заговоришь!

У него были такие глаза, что я бы с удовольствием заговорил. Да вот только догадывался – и даже не догадывался, а попросту был уверен! – что жив буду лишь до тех пор, пока молчу. Нужны им очень эти хрустальные шкатулки, ой как нужны! Значит, они нужны и мне…

В комнату зашел рыжий, кивнул толстяку и вышел. Толстяк повернулся ко мне:

– Мы только что проверили ваш стерлинг, Метальников. Отпираться бесполезно! Вы были ночью возле клиники! Компьютер показал тех, в кого вы стреляли. Их трупы нашли вчера утром недалеко от запасного выхода.

– Я в них не попал, – сказал я.

– Неважно! Пусть бы даже и попали!.. Главное, вы побывали в клинике. И взяли то, что вам не принадлежит! Где оно?

– Ну хорошо! – Я вздохнул. – Был я той ночью в клинике. Скачал кое-какую информацию из компьютера в кабинете Марголина. Могу вам ее предоставить.

Усатый толстяк вновь прикрыл глаза и поиграл желваками на скулах.

– На кой нам ваша информация! Мы и сами можем ее скачать. Вы взяли нечто материальное.

– Ничего я там больше не брал. Христом-богом клянусь! Чего ради скрывать?

– А это, дружок, ты тоже сейчас расскажешь! – ласково пробормотал угрюмый.

– Да не брал я больше ничего! – Я пустил в голос слезу. – Как на духу говорю!

Толстяк повернулся к угрюмому, кивнул. Тот встал, подошел, схватил левой рукой меня за рубашку на груди, а правой, как кувалдой, нанес удар по макушке…

27

Очнулся я от запаха нашатырного спирта. Хотел пошевелиться, но не сумел. Открыл глаза.

Оказывается, пока я валялся без чувств, хозяева разложили кресло-кровать, и теперь я лежал на нем, голый, прикрученный к ложу бельевым шнуром, стягивающим грудь и щиколотки. Кажется, под меня постелили полиэтиленовую пленку. Руки были заведены за спину, и браслеты больно врезались в поясницу.

Толстяк и угрюмый нависали надо мной, будто две плакучих ивы над речкой. В правой руке угрюмый держал утюг, в левой – поролоновую губку. Рыжий стоял у окна, сматывал в бухточку остатки бельевого шнура.

– Продолжим, – сказал толстяк. – У вас есть последняя возможность сказать, куда вы спрятали похищенное.

– Не прятал я ничего! – прорычал я: душу мою переполняла злоба. – Жив останусь, вам конец! Ты, морда, будешь первым!

– Ой, боюсь-боюсь-боюсь! – осклабился угрюмый. Загнал мне в рот поролон. И поставил на живот утюг.

Это было последнее, что я помнил отчетливо. Дальше все смешалось.