Читаем Компромат на президента полностью

Его чуткий слух уловил звук автомобильного двигателя. Машины он различал по звуку не хуже, чем корабельный акустик вражеские подводные лодки.

– Едет на своем новом «Лексусе», и «Лендровер» в сопровождении, – обрадованно сообщил он Хайновскому.

Тот только голову повернул и прикрыл глаза. Начальник охраны не ошибся, на набережную выехали две машины: белоснежный «Лексус» и «Лендровер». Семен Липский коротко кивнул охранникам на причале и поднялся по трапу на борт. Хайновский, не поднимаясь из кресла, пожал ему руку.

– Выглядишь, Семен, неважно.

– Устал, – Липский провел тыльной стороной ладони по лбу, присел в свободное кресло.

Порфирьев, перехватив взгляд Хайновского, тут же скрылся с глаз.

– Солнце красиво садится, прямо в облака, – мечтательно произнес Михаил Изидорович, – сколько рассветов и закатов мы с тобой пропустили в последние годы, а, Семен? Ты когда последний раз рассвет встречал?

– Не помню уже, – растерялся Липский, он не мог понять, почему Михаил не трясет его, не торопится узнать новости.

– Я, пока тут сидел, тебя ждал, даже афоризм сочинил: «От плохих новостей не спасет даже отключенный телефон», – Хайновский рассмеялся нервным смехом.

– И к хорошим новостям не приблизит, – в тон ему добавил Липский, – с немцами уже подписали контракт на транспортировку нефти.

– Знаю, радио временами слушаю, новости по телевизору смотрю регулярно. Чего бы правительству и не подписать, если немцы свои бабки в нашу экономику вкладывают? Бизнес есть бизнес.

– Я только что от Братина, – Липский протяжно вздохнул, – он просил предупредить, что тебя завтра утром арестуют.

– И что мне делать с его предупреждением? – Михаил Изидорович вновь подтянул отплывший поплавок.

– Ничего не сделаешь. Охрану предупреди, чтобы сдуру пальбу не начали, хотя, я думаю, и Порфирьеву уже шепнули. В ФСБ старые кадры на учете надежно держат.

– Понемногу становимся цивилизованным государством, – скривился Хайновский, – что ж, от судьбы не уйдешь.

– Три группы захвата сформировали. Где бы ты ни был, они дом с самого вечера под наблюдение возьмут. Брать тебя решено на улице, когда в машину садиться будешь.

– А если я на метро поеду? – Хайновский барабанил пальцами по подлокотнику и хитро смотрел на Липского.

– Не время для шуток. Они и сейчас за тобой следят, – Семен оглянулся на прибрежные кусты, на зелень парка, – не усугубляй свое положение.

– Я человек мирный и законопослушный, но за свое постоять умею, – Хайновский поднял удочку, на леске болтался пустой крючок, – объели, сволочи. И ты, Семен, сволочь. Сдал меня, – неожиданно добавил он.

– Ты чего это, Миша… – пробасил Липский.

– Мы договаривались вместе держаться, а ты свой контрольный пакет акций государству уступил.

– Если бы не уступил, меня бы вместе с тобой посадили, – Семен начинал злиться.

– А мне не сказал. Я, как дурак, думал, мы вместе бой дадим. И Братин – сволочь, не получится у него на два фронта работать, уберут со временем.

– Миша, олигархами в России не рождаются, нас прежняя власть назначила, а ты решил, что можешь при новой власти свою игру вести. Вот и платишь по счетам.

– Все, что у меня есть, я своим умом и стараниями получил. И делиться просто так никогда не собирался. Особенно если у меня кусок хлеба изо рта рвут. Сдал ты меня.

– Считай, как хочешь, если бы я тебе другом не был, не приехал бы, не предупредил бы. И Братин – тоже.

– Ты теперь себе не принадлежишь, тебе сказали меня предупредить, ты и приехал, приказали меня убедить без боя сдаться, ты стараешься вместе с Братиным.

– Да, – вскочил с кресла Липский, – попросили, приказали, если хочешь, я и стараюсь. Мы уже себе не принадлежим, Миша. Когда денег мало, человек ими располагает, а когда денег много становится, то уже они человеком крутят. За мной сотни тысяч рабочих мест, я при всем желании за своими деньгами уследить не могу.

– Это ты себе не принадлежишь, а я… – Хайновский задумался, махнул рукой, – ладно, передай, что я спокойно сдамся.

– Вот это правильно, – заискивающе улыбнулся Липский, – я знал, что ты так скажешь. Ты же человек бизнеса, а не боец.

– Значит, завтра?

– Завтра. Ты не переживай. Все после уляжется. Подержат, постращают, должна же власть народу потрафить, а потом и выпустят. Многое потеряешь, но зато тебя в покое оставят.

Хайновский качнулся.

– Хреново мне, Семен. Если б ты только знал, как хреново.

– Что же сделаешь? Все пережить надо. Думаешь, я не понимаю, что, когда с тобой закончат, за меня или кого другого возьмутся.

Михаил Изидорович прикрыл лицо руками, прошептал из-под пальцев:

– Оставь меня. Надо побыть одному.

– Но ты обещаешь, что глупостей делать не станешь? Власть, она строптивых не любит.

– Какие глупости? Я не Александр Матросов, чтобы на амбразуру бросаться.

– Вот и хорошо, вот и отлично, – приговаривал Липский, пятясь от Хайновского. – Братин потом все сделает, чтобы тебя вытащить. Счастливо, Михаил. Или, может, вместе поедем? Один ты побыть успеешь.

– Нет. Смену охраны дождусь и поеду.