Помимо воли я проникаюсь к ней теплом. Под внешней хрупкостью Тины скрывается проницательность, которую она то и дело, забывшись, показывает. Как там она сказала про Эми? Что-то вроде того, что она была умной и в то же время глупой. В чем умной и в чем глупой? И почему, испугавшись, Эми позвонила именно мне?

– Расскажи мне обо мне, – говорю я.

– О тебе, Росс?

– Почему ты мне доверяешь?

Тина с опаской изучает меня.

– Ты правда ничего не помнишь?

– Я начинаю кое-что вспоминать. Это очень нелегко.

– Ты спас мне жизнь. Только и всего. В прошлом году меня забрал легавый. Такое случается раз в несколько месяцев. Это все равно что платить по кредиту. Я стараюсь проявлять терпение, делаю все как нужно и раскошеливаюсь на штраф. Но тут все пошло по-другому. – Она кусает губу. – Его фамилия Иннсвуд, и он был в наших краях новеньким. Сказал, что делает мне предупреждение, и отвез меня сюда, но когда мы вошли в квартиру, он начал меня бить, обзывать педиком, извращенцем, пригрозил, что устроит так, чтобы меня вышвырнули из квартиры, отправили за решетку, если я не… в общем, сам знаешь. По полной катушке.

Тина говорит, уставившись себе под ноги.

– Он продолжал так каждую неделю. Но однажды ты увидел меня в клубе – ты меня не знал, но увидел фингал и порезы, несмотря на макияж. Ты проследил за тем, чтобы мною занялись медики, и позаботился о том, чтобы меня не выселили. А Иннсвуда ты поймал на чем-то другом, так что тебе не пришлось меня в это втягивать, за что я тебе бесконечно благодарна, Росс. Но ситуация была хреновая, и если б ты его не остановил, я сотворила бы что-нибудь очень глупое. Не в пример обычным глупостям, которые я творю то и дело.

Итак, у Р. доброе сердце, правильно? Формирующийся у меня в сознании образ становится все более сложным. Одни считают его крутым. Другие определенно его не любят. Но он не пожалел сил, чтобы помочь Тине, шлюхе-трансвеститке, которую едва знал. Однако остается один вопрос, и я не знаю, как к нему подойти.

– А я сам не…

– Нет, что ты, нет! Ты истинный джентльмен. Ты ни о чем не просил. Хотя я постаралась бы не портить с тобой отношения. – Она нервно шмыгает носом.

– А Эми? Ей я тоже помогал?

– Нет, ты был едва с ней знаком. По-моему, вы с ней и поговорили-то серьезно в первый раз только пару недель назад.

– Я тебя уже спрашивал: что произошло две недели назад?

– Мне никто не докладывал, – Тина пожимает плечами. – Ты правда полагаешь, что Дазза сделал все это? Я не могу себе такое представить.

– У меня есть шрамы. – Я встаю и направляюсь к двери, чтобы ехать в больницу, но останавливаюсь и как бы мимоходом спрашиваю: – Где ты покупаешь товар?

– Нет, я наркоту больше не принимаю. Ну, разве что немного «травки». Я откладываю все до последнего пенса. Самым большим кайфом будет получить сиськи и влагалище, и я уже на полпути к этому.

– А ты не могла бы поделиться со мной «травкой»? – рискнув, спрашиваю я.

Тина весело морщит нос, затем, подойдя к коробке со швейными принадлежностями в углу, достает маленький пакет. Я чувствую аромат, терпкий, хоть и слегка прогорклый.

– Для медицинских целей, – говорю я. – И еще немного папиросной бумаги…

Глава 29

Я помню зиму, которая была много лет назад. Морозный день, я иду с отцом, он шагает под темными тучами над заснеженной стоянкой, я стараюсь не отставать от него, прижимая к груди раскрашенный железный поднос – лихорадочная спешка, чтобы получить удовольствие.

Чайный поднос был подарен родителям на свадьбу, поэтому в снежную погоду он доставался с торжественными церемониями.

– Пора покататься с горки, – объявлял Пол, и мы долго обсуждали, какой из окрестных холмов позволит разогнаться до самой большой скорости и обеспечить самый длинный спуск.

Мать в таких случаях оставалась дома. К тому времени она уже заметно ослабла – по дому еще передвигалась, но на улицу почти не выходила. Я готовил ей чай, и она выпивала его, пространно благодаря меня, словно я лично собирал чайные листья и доил корову. «Шампанское не такое вкусное, как этот чай», – говорила мать и хлопала по дивану рядом с собой, приглашая меня сесть и что-нибудь ей рассказать. Рассказывать можно было все что угодно – сюжет из телевизионных новостей или статью из журнала. Если это было что-то веселое, мать радостно смеялась, а если грустное, закрывала глаза и стонала. Я быстро научился рассказывать ей только о чем-нибудь хорошем.

Однажды в воскресенье после церкви – мать уже с неделю лежала в постели и к ней должен был прийти врач – отец объявил: «Пора покататься с горки». Странно, я не помню, как в тот день катался на том чайном подносе, хотя должен был бы. Но помню, как вернулся домой и обнаружил, что матери там нет. Ее кровать была пуста, белье с нее сняли, но по запаху – лосьон после бритья и антисептик – я чувствовал, что врач здесь побывал. И сумка с вещами для больницы, всегда стоявшая наготове в углу, также исчезла.

* * *