Читаем Коммунизм полностью

Кроме других своих отличительных черт, 600-миллионный китайский народ характеризуется еще «бедностью и незапятнанностью». Может показаться, что это плохо, но на самом деле это хорошо. Из бедности вырастает желание перемен, желание действовать и желание творить революцию. Что касается чистого листа бумаги, на котором нет ни единого пятнышка, то на нем могут быть написаны самые четкие и самые красивые иероглифы, нарисованы самые яркие и прекрасные картины[10].

И это говорилось о народе, имевшем за спиной тысячи лет государственности.

Людям, проникшимся решимостью чего-то добиться, не может быть никаких преград: один из лозунгов Большого скачка гласил, что «мы заставим солнце и луну поменяться местами; мы сотворим для человека новые небеса и новую землю». Таким образом, марксизм, который его основоположники создавали как строго материалистическое учение, стараниями самопровозглашенного марксистского диктатора в Китае превращался в доктрину утопического идеализма, подчинявшую действительность воле человека.

Большой скачок породил такой хозяйственный хаос, что от этой политики пришлось отказаться. Просто потрясает, сколькими человеческими жизнями за него заплатили. Получив после смерти Мао доступ к китайским данным о народонаселении, американские демографы установили, что, по меньшей мере, 30 миллионов человек погибли от голода, о разгуле которого внешний мир даже не слышал[11]. Но неудача Мао не смутила, и его мегаломания приняла патологические размеры. Ощущая свое растущее одиночество в рядах собственной партии, он в 1966 году развернул новую, ни на что не похожую и разрушительную кампанию, направленную теперь против людей умственного труда и партийных чиновников, способных, как он опасался, завести Китай на тот же предательский путь, по которому пошел Советский Союз. Для участия в этом крестовом походе из городской молодежи были созданы красногвардейские отряды, которые должны были осуществить то, что было названо Великой пролетарской культурной революцией, но вернее было бы назвать зловредной культурной контрреволюцией. Это было беспримерное явление, когда правитель, движимый отчасти желанием возродить в народе революционное рвение, а отчасти манией величия, полностью остановил культурную жизнь в стране. В течение нескольких лет Китай, одна из старейших цивилизаций мира, подвергался разрушениям со стороны варварских орд, которых учили, что все выходящее за пределы их понимания подлежит уничтожению. В разгар кампании закрывались все школы, изымались все книги, кроме учебников и трудов самого Мао. Был введен запрет на исполнение западной музыки. Хунвейбины хватали людей умственного труда, подвергали их публичным унижениям, многих пытали и убивали. Через такие же мучения прошли и тысячи партийных работников. Этому безумному наступлению на интеллект конец был положен только со смертью Мао в 1976 году. Последствием было то, что целое поколение не только осталось без образования, но и было изуродовано морально и психически.

Хотя в Китае каждый, кто осмеливался выступать с критикой Большого скачка или культурной революции, рисковал немедленно угодить в тюрьму, на Западе находились интеллектуалы, благосклонно воспринимавшие варварство Мао и стремившиеся извлекать мудрость из его бесцветных писаний.

Дэн Сяопин, преемник Мао, положил конец этим диким экспериментам. В 1979 году он начал проводить политику реформ в духе свободного рынка, которые возродили дух предпринимательства. С тех пор Китай, оставаясь коммунистическим по идеологии и форме правления, встал на путь приватизации экономики, что, по существу, означает отказ от главного среди основополагающих принципов коммунизма — уничтожения частной собственности.

Революционные движения и режимы неукоснительно склоняются ко все большему радикализму, все большей жестокости. Это происходит потому, что после нескольких неудач их лидеры, вместо того, чтобы заняться пересмотром оправдывающих само их существование исходных посылок, предпочитают проводить свои идеи в жизнь более твердо в убеждении, что причиной прежних неудач был недостаток решительности. В конечном счете, когда все равно ничего не выходит, наступает усталость, и наследники отцов-основателей успокаиваются и предаются жизненным радостям, но не прежде чем доходят до крайних форм бесчеловечности.