Она покачнулась, но не упала и, когда машина развернулась, чтобы сбить ее, возблагодарила Бога и всех его ангелов, что решила все-таки надеть зимние сапоги: передний бампер ударил ее сзади по лодыжкам, и она увидела свои ноги, вытянутые вровень с лицом, и свои голые ляжки, раздвинутые как при родах. Она взлетела на воздух и грохнулась на мостовую всем телом – головой, спиной и пятками, затем покатилась как сосиска по булыжнику. Машина промчалась мимо, но Остракова тут же услышала скрежет тормозов и подумала, не возвращается ли машина, чтобы переехать ее. Она попыталась шевельнуться, но ей смертельно хотелось спать. Она услышала голоса и грохот захлопываемых дверец, услышала, как взревел мотор и постепенно растаял звук, – значит, либо автомобиль уехал, либо она перестала слышать.

– Не трогайте ее, – сказал кто-то.

«Нет, не трогайте», – мелькнула мысль.

– Это от недостатка кислорода, – услышала она собственный голос, – помогите мне подняться, и я буду в порядке.

Почему она это сказала? Или, может, только подумала?

– Баклажаны, – произнесла она. – Добудьте баклажаны.

Она и сама не знала, просила ли купить их или же имела в виду женщин-регулировщиц, которых на парижском жаргоне называли «баклажанками». Затем пара женских рук набросила на нее одеяло, и началась ожесточенная галльская перепалка насчет того, что делать дальше. «Кто-нибудь записал номер?» – хотела спросить она. Слишком она оказалась для этого сонная, и потом ей не хватало кислорода: при падении весь дух из нее вышибло. Перед ее мысленным взором мелькнули подстреленные птицы, каких она видела в России в деревне, – они беспомощно хлопали крыльями по земле, дожидаясь, когда собаки прикончат их. «Генерал, – пронеслось у нее в голове, – получили ли вы мое второе письмо?» Уже впадая в забытье, она мысленно умоляла генерала прочесть его и откликнуться на зов. «Генерал, прочтите мое второе письмо».

Она написала его неделю назад в момент отчаяния. И бросила в почтовый ящик во второй такой момент.

Глава 7

В районе Пэддингтонского вокзала есть скверы, окруженные домами Викторианской эпохи, снаружи такими ослепительно белыми, словно люксовые лайнеры, а внутри – мрачными, как могилы. Уэстбурн-террейс в то субботнее утро сверкала вот такой белизной, но дорога для обслуги, ведущая к дому, где жил Владимир, была с одной стороны завалена старыми матрацами, а с другой – перегорожена, словно пограничным барьером, сломанной шваброй.

– Благодарю вас, я здесь выйду, – вежливо произнес Смайли и расплатился с таксистом у матрацев.

Он приехал сюда прямо из Хэмпстеда, и у него ломило колени. Таксист оказался греком и всю дорогу читал ему лекцию про Кипр, а он из любезности сидел, скрючившись, на откидном сиденье, чтобы сквозь шум мотора лучше слышать, что тот говорит. «Надо было нам лучше заботиться о вас, Владимир», – подумал он, глядя на грязные тротуары, на висящее на балконах жалкое белье. Цирку следовало бы с большим уважением относиться к своему агенту-посреднику.

«Речь идет о Песочнике, – вспомнил он. – Передайте Максу, что у меня есть два доказательства и я могу их принести».

Он шел медленно, зная, что ранним утром лучше выходить из здания, чем входить в него. На автобусной остановке стояла небольшая очередь. Проехал молочник, за ним – разносчик газет. Эскадрон поселившихся на земле чаек изящно ковырялся в переполненных мусорных баках. Если чайки перебрались в города, мелькнуло в голове у Смайли, не переберутся ли голуби на море? Переходя через дорогу, он увидел мотоциклиста на машине с черной коляской, который как раз припарковывал свой похожий на служебный мотоцикл в сотне ярдов впереди. Что-то в том, как держался парень, напомнило Смайли высокого посыльного, который доставил ключи от конспиративной квартиры, – такая же выправка, заметная даже на расстоянии, такая же, почти как у военных, уважительная настороженность.