Читаем Кома полностью

– Вот именно, – пропустила мимо ушей Фрида. – И тут наш единственный ненаглядный сказал одну очень хитрую вещь. Типа того, что члены братства своих не бросают и вытащат всех. Что отныне их общий долг, общий крест – спасти всех членов братства, пострадавших от банкирского беспредела. Что на этом оселке орден только окрепнет и все такое – ну, ты знаешь, как он умеет… Короче, одним крючком подцепил и счастливчиков, чувствующих себя погано из-за того, что друзей-товарищей кинули, и лишенцев… Тонко, но недвусмысленно дал понять – выручать будут только тех, кто сохранит себя в братстве… То есть сказал по-другому: тех, кто сохранит себя для братства, мы обязательно вытащим – но интонации были такие, такие выразительные, что все его моментально поняли правильно. И когда он простер свои белы рученьки и воскликнул «клянемся в этом!», счастливчики радостно подскочили и завопили «клянемся!». А когда он, послушав зал, еще раз воскликнул «клянемся!», то – вот дурдом! – весь зал завопил «клянемся!». Ей-Богу, Кома, все хором!.. А наша Катечка – громче всех!.. Вот так нас хором окучили, а потом отпустили, сказали, что говорить будут только с лишенцами. И побрели мы на выход, окученные, но довольные, остались одни недовольные, но тоже наполовину окученные…

Наговорившись и накурившись, Фрида заторопилась спасать своего ненаглядного. Напоследок сказала:

– Тридцать лет преподаю сопромат курсантам, половина из которых при слове «двучлен» начинают дебильно ржать, но такого абсурда нигде не видела, даже в родной дважды краснознаменной… За что мы любим его? Почему верим?

– Не знаю, – сказала Кома. – Теперь – не знаю.

– Вот и я, – Фрида кивнула, затушила сигарету и отмахнулась то ли от дыма, то ли от собственной головоломки.

С тем и ушла.

И уже совсем на ночь глядя, когда Кома, пошатываясь, стелила себе постель, упала с неба звездочка по имени Катя Вахрушева. Вошла, подсела к столу, замкнула в ладошки распухшее от слез личико и уставилась на Кому сияющими глазищами.

– Ну что, доча, помогли тебе мои молитвы? – устало и отстраненно спросила Кома, ощущая себя эдаким Тарасом Бульбой в ночнушке.

– Помогли, Комэра Георгиевна, – ответила та, часто закивала и попыталась растянуть в улыбке запекшуюся, действительно прокушенную губу.

– Вот и славно, – сказала Кома, присела рядышком и легонько, пальчиком, тронула Катюшу за подбородок. – Расскажи, как тебя обнадежил наш дорогой Учитель…

Катюша полезла в карман и молча, с неописуемой улыбкой Моны Лизы показала связку новеньких желтых ключей. Кома на всю жизнь запомнила их девственный масляный блеск; ключи потренькали, повиляли на вытянутой руке и юркнули обратно в карман.

– Неужели?!. – поразилась Кома. – Не может быть!

– Да! – звонко воскликнула Катечка. – Да, Комэра Георгиевна! Может!

– Ох, Катечка… – выдохнула Кома, чувствуя, как впервые за вечер в груди затеплилось что-то живое. – Как я рада за тебя, Катечка! Прямо камень с души!..

Женщины обнялись и расцеловались. Из бездонных Катиных глаз тут же потекли слезы. Успокоившись, она поведала Комэре Георгиевне историю своего воскресения.

У «лишенцев», оставшихся в зале, было столько вопросов к Учителю и Пал Палычу, что собрание грозило затянуться прямиком до Судного дня. Поэтому, как сказал Учитель, «давайте сейчас по общим вопросам, а завтра с утра Пал Палыч с юристом приедут в общежитие и перепишут все договоры». Зал, однако, обуреваем был исключительно личными. Душераздирающие монологи следовали один за другим, причем, как правило, упреки, угрозы и обвинения адресовались Пал Палычу, а заверения в преданности и готовности постоять до конца – дорогому Учителю. Оба принимали хулу и хвалу стоически. Впрочем, когда один из выступавших – Катя его не знала – сумел выбраться из наезженной колеи и обмолвился, что завтра же пойдет в прокуратуру с заявлением на обоих, Учитель встрепенулся и разъяснил залу, что товарищ неправ, поскольку, оно конечно, братство прихлопнут с радостью, только того и ждут, однако квартир в таком случае никто никогда не получит, это точно. И даже если не удастся покончить с братством – все же орден не муха и не комар, чтобы бояться пухлой прокурорской ладони, – то доступу к новым подрядам, то есть к новым квартирам, подобная инициатива может воспрепятствовать даже очень. Не успел Учитель закончить, как на неосторожного кандидата в Иуды набросились свои же товарищи по несчастью, причем с таким пылом, с таким прорвавшимся остервенением, словно он-то и был главным виновником всего. Пал Палыч с Учителем получили долгожданный тайм-аут, на протяжении которого по-отечески, то есть без надрыва, призывали народ к порядку. Наконец зал выговорился, а несостоявшийся Иуда раскаялся. После чего мало-помалу удалось направить разговор в конструктивное русло.