Читаем Колыма полностью

Обернувшись, Генрих заметил, что один из новых охранников курит у другого борта, глядя на закатный горизонт. Очевидно, шум и удар от столкновения заставили его подняться на палубу. Высокий широкоплечий мужчина лет сорока, он всем своим видом внушал почтение и трепет. Настоящий вожак. Впрочем, человек этот – его звали Яков Мессинг – оказался крайне неразговорчив. Он ничего не рассказывал о себе, и Генрих до сих пор не знал: то ли он останется на борту корабля, то ли просто направляется в другой лагерь. Строгий с заключенными, сдержанный с товарищами, великолепный игрок в карты и физически очень сильный, он, без сомнения, имел все шансы стать центром притяжения для нового коллектива, если таковой начнет складываться на корабле.

Генрих пересек палубу, приветствовал Якова коротким кивком и показал на пачку сигарет.

– Можно?

Яков протянул ему пачку и зажигалку. Нервничая, Генрих взял сигарету, закурил и сделал глубокую затяжку. Горький дым оцарапал ему горло. Он курил нечасто, и сейчас изо всех сил старался делать вид, будто получает удовольствие, разделяя его с товарищем. Ему крайне важно было произвести на Якова благоприятное впечатление. Однако он просто не знал, что сказать. Яков почти докурил свою сигарету. Еще немного, и он вернется внутрь. А возможность вновь остаться с ним вдвоем на палубе может больше и не представиться – так что пора начинать разговор.

– Рейс нынче спокойный.

Яков ничего не сказал. Генрих стряхнул пепел в море и продолжал:

– Это твой первый выход в море? На корабле, я имею в виду? Я знаю, что здесь ты впервые, но, может, тебе приходилось… бывать и на других судах. Таких, как это.

Яков ответил вопросом на вопрос:

– Сколько ты прослужил на этом корабле?

Генрих улыбнулся, радуясь тому, что разговор, похоже, завязывается.

– Семь лет. И многое изменилось за это время. Правда, я не знаю, к лучшему или нет. Эти рейсы раньше были такими…

– Какими?

– Ну… разными… веселыми. Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Нет. Так что ты имеешь в виду?

Генриху пришлось объяснить. Он понизил голос до шепота, пытаясь увлечь Якова своим заговорщическим тоном:

– Обычно каждые два или три дня охранники…

– Охранники? Ты же сам – охранник.

Опасная оговорка: он намекнул, что держался особняком, а теперь его в лоб спросили, так ли это. Генрих пояснил:

– Я имею в виду себя, нас. Мы.

Выделив голосом местоимение «мы», он вновь употребил его:

– Мы заводили разговор с урками, спрашивали, готовы ли они сделать нам предложение, дать список фамилий, список политических, которые говорили всякие глупости. Мы спрашивали, чего они хотят взамен за эти сведения: алкоголь, табак… женщин.

– Женщин?

– Ты слышал о таком выражении – «сесть на поезд»?

– Напомни мне, о чем идет речь.

– Мужчины выстраиваются в очередь, чтобы близко пообщаться с женщинами-заключенными. Я всегда был последним вагоном, образно говоря. Ну, ты понимаешь, в шеренге мужчин, которые занимались этим по очереди. – Он рассмеялся. – Лучше уж последним, чем никаким, вот что я тебе скажу.

Генрих помолчал, глядя на море, упершись руками в бока. Ему очень хотелось взглянуть на Якова, чтобы увидеть его реакцию. Он нервно повторил:

– Лучше последним, чем никаким.

Щурясь в угасающем сумеречном свете, Тимур Нестеров всматривался в лицо молодого человека, который хвастался тем, что принимал участие в изнасилованиях. Этот щенок хотел, чтобы его одобрительно похлопали по спине, поздравили и уверили в том, что да, это были славные времена. Тимур находился здесь в качестве тюремного охранника, офицера по имени Яков Мессинг, и его инкогнито зависело от его умения оставаться невидимым. Он не мог позволить себе выделяться. И не мог поднимать шум. Он был здесь не для того, чтобы судить этого молокососа или мстить за поруганных женщин. Тем не менее ему было нетрудно представить, что сталось бы с его женой, попади она узницей на этот корабль. В прошлом ее едва не арестовали. Она была красавицей и полностью оказалась бы во власти этого молодого человека.

Тимур выбросил окурок в море и направился внутрь. Он уже подошел к двери надстройки, когда охранник окликнул его:

– Спасибо за сигарету!

Тимур приостановился, удивленный столь странным сочетанием вежливости и беспечной жестокости. На его взгляд, этот Генрих был совсем еще ребенком. И точно так же, как ребенок пытается произвести впечатление на взрослого, Генрих показал на небо.

– Будет шторм.

Наступила ночь, и на горизонте сполохи молний расцвечивали черные кляксы облаков – облаков, похожих на костяшки гигантского кулака.

Тот же день

Лежа на спине в темноте трюма, Лев прислушивался к барабанной дроби дождя по палубе. Корабль начал раскачиваться с борта на борт и с носа на корму. Он мысленно представил себе судно в виде стального пальца, короткого и толстого, устойчивого и медлительного. Единственной его частью, которая выступала над палубой, не считая дымовой трубы, была надстройка, в которой располагались кубрик и каюты экипажа и охраны. Лев решил, что возраст корабля тоже ему на руку: на своем веку тот повидал немало штормов и изо всех вышел победителем.