Читаем Колыма полностью

Эти его слова Лев понял бы лучше, чем кто-либо иной. Общий стыд должен был сблизить их и сделать братьями. Лев должен был обнять его и сказать: «Мне тоже». Неужели он так легко забыл их общее прошлое? Нет, они, очевидно, всего лишь по-разному боролись с ним. Лев занялся новым и благородным делом, омыв окровавленные руки теплой водой респектабельности. Николай же предпочел напиваться до потери сознания, не ради удовольствия, а ради забвения.

Но кто-то не хотел, чтобы он все забыл, присылая ему фотографии мужчин и женщин, снятых на фоне белой стены, обрезанные так, что видны были одни лишь лица. Поначалу он не узнавал людей, изображенных на них, хотя и сразу же понял, что эти фотографии были сделаны во время ареста – из тех, что требовались для тюремной бюрократической машины. Фотографии начали прибывать пачками, сначала раз в неделю, а потом и каждый день, в толстом конверте, который кто-то приносил ему прямо домой. Просматривая их, он понемногу стал вспоминать имена и обрывки допросов, но воспоминания были фрагментарными, когда лицо одного арестанта накладывалось на допрос другого и казнь третьего. По мере того как фотографий становилось все больше, он, держа в руках целую кипу, спрашивал себя, неужели он арестовал столь многих, хотя, по правде говоря, прекрасно знал, что их было гораздо больше.

Николай хотел во всем признаться и попросить прощения. Но никто не выдвигал ему никаких требований, предложений или указаний, как он должен покаяться. На первом конверте была указана его фамилия. Его принесла жена, и он небрежно вскрыл конверт в ее присутствии. А когда она поинтересовалась, что в нем находится, он солгал, спрятав фотографии. С той поры ему приходилось вскрывать их тайком. Даже после двадцати лет брака его жена не догадывалась о том, кем он работал. Нет, она, конечно, знала, что он был агентом государственной безопасности, но и только. Пожалуй, она сознательно предпочитала не знать больше. А ему было все равно, сознательно или нет, – он по-настоящему дорожил ее неведением и полагался на него. Если бы она знала обо всем, если бы увидела лица тех, кого он арестовывал, если бы она увидела их после двух дней непрерывных допросов, в ее глазах поселился бы страх. То же самое и в отношении его дочерей. Они смеялись и шутили с ним. Они любили его, а он – их. Он был хорошим отцом, внимательным и терпеливым, никогда не повышал голоса и никогда не пил дома – дома, где он оставался хорошим человеком и примерным семьянином.

И вот кто-то захотел отнять это у него. Последние пару дней конверты приходили без указания адресата. Их мог вскрыть кто угодно: его жена, дочери. Николай перестал выходить из дому из страха, что письмо придет в его отсутствие. Он взял со своей семьи обещание, что они будут передавать ему все конверты вне зависимости от того, есть на них его имя или нет. Только вчера он зашел в спальню дочерей и обнаружил неподписанное письмо у них на туалетном столике. И тогда он вышел из себя и набросился на девочек с упреками, требуя, чтобы они сказали, вскрывали они конверт или нет. Обе расплакались при виде столь неожиданной перемены, произошедшей с ним, и стали уверять его, что положили письмо на свой столик только для того, чтобы оно не потерялось. Он увидел страх в их глазах, и у него едва не разорвалось сердце. Именно тогда он и решил обратиться ко Льву за помощью. Государство должно поймать этих преступников, столь бессмысленно преследующих его. Он отдал много лет служению своей стране. Он был истинным патриотом. Он заслужил право жить в мире. Лев мог помочь: в его распоряжении находился целый отдел, занимающийся расследованиями. В их общих интересах поймать этих контрреволюционеров. Все будет как в старые времена. Вот только Лев даже не пожелал его выслушать.

В булочную уже начали приходить на утреннюю смену первые рабочие. Они остановились поодаль, глядя на покачивающегося в дверях Николая. Тот прорычал:

– Что надо?

Но они лишь сбились в кучу в нескольких метрах от входа и молчали, не решаясь пройти мимо него внутрь.

– Вы что, осуждаете меня?

Их лица ничего не выражали. Эти люди пришли печь хлеб для горожан. А ему надо возвращаться домой, в единственное место, где его любят и где его прошлое ничего не значит.

Он жил поблизости и потому, пошатываясь, побрел по пустынным улицам, надеясь, что в его отсутствие к дверям не подбросили очередную бандероль. И вдруг Николай остановился, часто и шумно дыша, как старый больной пес. Он услышал какой-то звук позади и резко обернулся – ему почудились чьи-то шаги, он был уверен, что расслышал стук каблуков по тротуару. За ним следили. Он бросился в ближайшую тень, напрягая зрение. Это они, враги, преследуют его и охотятся на него так, как когда-то он охотился на них.