Читаем Колокол смерти полностью

Я открыл пакет – в нем оказалась пачка банкнот, каждая достоинством в один фунт стерлингов. Я сразу понял происхождение этих денег и почему они дошли до меня таким необычным образом. Их прислал Фентон. Почтой воспользоваться не решился, боялся, что могут отследить. На пакете не было написано ни слова, ни единой закорючки – известны ведь случаи, когда люди попадали на виселицу из-за почерка. И банкноты стоимостью в один фунт, а не в пять или десять, потому что последние отследить легче. Даже имени на пакете не было. Он избегал малейшего риска. Первое, что пришло мне в голову, – отослать деньги назад. Я чувствовал, что не могу принять их. Покуда мне лично ничего от награбленного не досталось, я мог убедить самого себя, что ни в чьей крови не повинен. Да и ввязываясь в это дело, я ни на секунду не задумывался о возможности убийства. Я запечатал конверт и только тут сообразил, что не знаю адреса Фентона. Мы всегда встречались в одном и том же баре. Я решил было там пакет и оставить, но тут же отбросил эту мысль, ведь кто-нибудь мог запомнить, что это я его принес, а мне совершенно не хотелось, чтобы мое имя хоть как-то было связано со всей этой историей. Тогда я подумал, что можно отправить бандероль до востребования в почтовое отделение Чаринг-Кросс, но отказался и от этого намерения: ведь Фентон вполне мог и не зайти туда, а отправителя каким-нибудь таинственным образом в конце концов бы вычислили. В конце концов я сложил банкноты в пачку и сунул в прорезь ящика для пожертвований в пользу одной из больниц. Денег я даже не пересчитал, а через день или два прочитал в газете, что их обнаружили. Никому, подумал я, даже в голову не могло прийти, что это моих рук дело.

– Ну, а с вами что? – спросил Кэткарт, словно спасение души этого человека казалось ему важнее любого преступления. – Что вы стали делать?

– Поехал к шурину. Думал, он сумеет помочь мне перебраться за границу. Англию мне больше и видеть не хотелось. Я просил его одолжить мне денег, но он сказал, что об этом не может быть и речи. Еще и пристыдил меня за попрошайничество. Да, так и сказал. Я вернулся в Лондон – это единственный город, который я знаю, в любом другом чувствую себя чужаком. Мне попалось на глаза объявление о работе, и так я стал носильщиком в одном пансионате в Блумсбери. Будь я способен здраво смотреть на вещи, наверное, ужаснулся бы самому себе, но тогда мне было все равно. К тому же я был пособником убийцы, так с чего же стыдиться работы носильщика? Правда, практически целыми днями мне приходилось дежурить внизу, у входа, но вряд ли кто-то, кроме обслуги, запомнил бы меня в лицо, а она менялась так часто, что на сей счет можно было не волноваться. Какое-то время я боялся выходить наружу; мне безумно хотелось скрыть лицо, приклеить усы, ну, все что угодно. Я даже подумывал, не покрасить ли волосы, но потом отказался от этой мысли. Через какое-то время я женился. С будущей женой я познакомился случайно, когда на несколько дней уехал в сельскую местность. В тот самый момент, когда я впервые ее увидел, мне стало ясно, что если кто и может меня спасти, то только эта женщина. Какая-то в ней чувствуется сила, нечто вечное – не знаю, как сказать. И она вышла за меня, ничего обо мне не зная. Я ей ничего не сказал. Она умница, она добрая – не знаю уж, что у нее за мысли в голове, но вопросов она не задает, и только благодаря ей я сохранил остатки душевного здоровья – в той, разумеется, мере, в какой это было возможно. Я даже начал забывать о Фентоне, и вот, когда все у нас пошло хорошо – до этого мы потеряли ребенка, но даже эту утрату жена мужественно перенесла, – вот тут-то, как я уже сказал, он снова появился на моем горизонте. Не думаю, что он сознательно к этому стремился, вряд ли так уж хотел повстречаться со мной, но, так или иначе, мы столкнулись лицом к лицу. Видите ли, я должен был поднести ему вещи. Повел я себя, конечно, как последний болван. Я дал ему понять, что боюсь его, и он этим воспользовался. Мне действительно стало страшно, хотя и не больше, чем тогда, несколько лет назад, – просто по-другому. Ведь теперь я обязан был думать не только о себе, но и о жене. А когда я говорю, что она значит для меня больше, чем я сам, – это чистая правда. Иногда мне даже кажется, что ей будет лучше, если меня найдут где-нибудь в заброшенной каменоломне или на дне морском, чем предадут публичному позору как человека, замешанного в убийстве.

– А дальше?