Читаем Колодцы ада полностью

- Он сказал, это было в том месте, где Остин описывает пациента, к которому он ездил на реку Махднади в 1925 году. Остину пришлось проехать пятьдесят миль через стену дождя и грязи, прежде чем он нашел эту деревню, и он сильно устал, когда все-таки добрался туда. Так что его впечатления могут быть искажены из-за усталости. Его отвела в отдельно стоящую хижину на краю деревни какая-то старуха. Хижина была погружена в полумрак, на окнах были занавески, а на двери висел полог. На кровати кто-то лежал, но Остину сложно было что-нибудь разглядеть, а старуха настаивала, чтобы он не приближался к больному и не осматривал его. Остин написал, что он различил в темноте тяжелую закостеневшую голову и руку, которая в сечении походила на овал и имела тускло отсвечивающую кожу. Также он писал, что голос пациента был хриплым и его сложно было понять.

- Продолжай, - сказал я ей. Описание ракообразного пациента вызывало у меня беспокойство. Прикрывая глаза, я видел перед собой закостеневшие бедра и ягодицы Оливера Бодина и панцирь в ванной.

- А больше ничего и нет, - сказала Рета, - за исключением того, что Остина затошнило от "вони гниющей рыбы, которая была такой сильной, что я думал, что задохнусь".

- Точно, - тихо сказал я. - Точно то же самое сказала Элисон о воде, которую я взял из их колодца и то же почувствовал помощник Картера в доме Бодинов. А затем и я это почувствовал. Сильный, подавляющий все запах рыбы.

Рета сказала:

- Я не знаю. Я думаю, здесь есть какая-то связь. Но мы не должны приходить к незрелым заключениям. Только потому, что Остин почувствовал запах рыбы в 1925 году и Элисон Бодин учуяла рыбу вчера, мы не должны думать, что установили научную связь, которая не подлежит сомнению. Множество вещей пахнут рыбой, в том числе и сама рыба. Ты знаешь, как пахнет перегревшаяся штепсельная вилка?

- Я знаю, что в доме Бодинов не было перегревшихся вилок, - сказал я ей. - И я не думаю, что у пациента Остина на берегах реки Махднади была перегревшаяся вилка, если только, конечно, на голове у него не было электрических пробок.

Рета не засмеялась. Вместо этого она сказала:

- Я знаю, что есть соблазн сделать из этого вывод, но этого делать не следует. Ситуация слишком серьезная, чтобы делать ошибки. Надо сделать еще не один десяток анализов, прежде чем что-нибудь прояснится.

- А что рисунки Остина? - спросил я. - Твой преподаватель помнит, что на них было?

- Так, местами. Это были просто наброски рук и суставов. Детали вырисованные и аккуратные, но не очень запоминающиеся.

- Какая жалость, что отчет потеряли, - повторил я.

- Я понимаю, - сказала Рета. - Я даже звонила в библиотеку и заставила их поискать, кто их взял. Но архив не простирается до 1925 года. Они списали его как украденный.

Я допил виски.

- Я думаю, пока это все, что есть. Пока, конечно, не получили отчета о вскрытии и не слазали в колодец. Как насчет пообедать?

- А ты не пойдешь спать?

- Не-а. У меня плохие сны. И не люблю спать один, я уже говорил. Как насчет "Айрон Кети" в час?

- Хорошо, - согласилась Рета. - Только не давай мне слишком много вина.

- Конечно, не буду, - заверил я ее. Мне нет нужды напаивать девушку, чтобы произвести на нее впечатление.

- А я об этом и не думала, - парировала Рета. - Просто мне сложно работать под парами алкоголя.

- Доверься мне, ученый ты человек, - сказал я. - Увидимся позже.

"Айрон Кети" - это ресторан в колониальном стиле, расположенный в элегантном белом здании в нескольких милях к северу от Нью-Милфорда. Это такое место, где можно обедать часами в окружении престарелых матрон из Коннектикута, которые носят эластичные чулки и белые волосы которых уже редеют. В это время туда-сюда носят тарелки с аккуратно разложенными и хорошо приготовленными салатами, авокадо, и вообще царит спокойная аристократическая атмосфера.

Рета и я сидели за столиком у окна, потягивая белое вино и смотря на багряные склоны осеннего сада.

Рета была привлекательна, как никогда. В сером свете осеннего неба ее карие глаза стали полупрозрачными, а почти белые волосы сияли мягко и притягательно.

Я сказал:

- Не могу себе представить, как ты встречаешься с Поросенком Пэкером.

- Ты ревнуешь?

- А что, нельзя?

- Ну, - сказала она, мягко улыбнувшись, - ревность - это самое разрушительное чувство. Оно разрушает того, кто ревнует, а также и того, кого ревнуют.

- Я не сгораю от ревности, - сказал я, смотря на нее сквозь край бокала, - просто немножко ревную. И удивлен тоже. Я не понимаю, чего не в состоянии дать я, что может дать этот болван. Не говоря, конечно, о пятидесяти фунтах выпирающих отовсюду мышц.

Она опять улыбнулась и отвела глаза.

- Может, меня привлекают выпирающие мышцы, - сказала она. - В конце концов, многих мужчин привлекает выпирающая ткань на груди.

- А что такого есть в выпирающей на груди ткани? - поинтересовался я, и, наверное, несколько громче, чем следовало. Старая леди в фиолетовой шляпе повернулась и уставилась на меня сквозь свое пенсне. Я одарил ее успокаивающей улыбкой и прошипел: