Читаем Коллонтай полностью

1926–1927 годы — последний этап политической борьбы в стране. На стороне оппозиции оказались учащаяся молодежь, студенты, преподаватели, ученые, то есть образованная и интеллигентная часть партии. Они жаждали полнокровной политической жизни, борьбы различных мнений. Оппозиционеры, Троцкий в первую очередь, импонировали этим людям своей критикой партийной бюрократии. В ответ Сталин принял решение провести «орабочивание» партии — принимать рабочих «от станка». А «непролетарские элементы» не принимать вовсе!

Генсек расширил состав ЦК за счет своих сторонников с мест и превратился в хозяина партии. Это был один из главных его лозунгов — обновление руководства партии. Высшие должности отдавал людям, которые своим восхождением были обязаны не собственным заслугам, а воле Сталина. Они его за это боготворили.

Сталин вел борьбу не только против Троцкого, но и против других членов политбюро, не желавших воспринимать его как вождя. Так в оппозиции неожиданно для самого себя оказался Григорий Евсеевич Зиновьев, который после смерти Ленина кем-то воспринимался как глава партии. Некоторое время они со Сталиным выступали единым фронтом против Троцкого, а потом генсек избавился и от Зиновьева.

Весной 1926 года Сталин лишил его власти над Ленинградом и в нарушение устава партии распустил ленинградские партийные органы, состоявшие из зиновьевских чиновников. Григорий Евсеевич наивно верил, что Ленинград предан ему лично, и повторял:

— Нашу крепость не взять.

Он сильно ошибался. Ему не хватало качеств политического бойца. Зиновьев был человеком напыщенным, но недалеким и — главное — бесхарактерным. В минуты опасности начинал паниковать. По словам людей, знавших его, от Зиновьева исходило ощущение дряблости и скрытой неуверенности…

Лишился своих постов и Лев Борисович Каменев. Он-то был человеком без политических амбиций и надежным работником, за что его и ценил Ленин, именно ему в свое отсутствие поручал вести заседания политбюро и правительства. Но Лев Борисович попал под влияние Зиновьева, поэтому Сталин и с ним расправился.

Свалив Зиновьева и Каменева, Сталин боялся их объединения с Троцким. Для огромной страны эти трое всё еще оставались вождями революции и соратниками Ленина. Поэтому Сталин то одним, то другим намекал на возможность сотрудничества. Ему нужно было выиграть время, запутать своих оппонентов и не дать им объединиться, пока партийный аппарат и пропагандистская машина не уничтожат остатки их влияния в партии и стране. Оппозиционеров старались отослать подальше. В списке неблагонадежных числилась и Коллонтай.

Александра Михайловна подробно описала встречу с генсеком:

«Свидание состоялось 6 октября около часу дня. Я прошла в комнату, смежную с его кабинетом. Секретарь сказал, что мне придется обождать, у товарища Сталина идет совещание. Но ждать мне пришлось недолго.

Товарищ Сталин встал мне навстречу со словами:

— Что, очень не хочется вам ехать в Мексику?

— Конечно, Мексика уж очень далеко от Москвы. Такая оторванность тяжела. Но, с другой стороны, может быть для меня полезнее издалека и потому более беспристрастно подумать над вопросами, которые волнуют партию. Разумеется, я не разделяю позицию блока. Мои личные отношения к Зиновьеву и Троцкому вам известны. Я целиком поддерживаю генеральную линию и полностью разделяю вашу установку в курсе внешней политики, что показала на работе в Норвегии. Но есть некоторые вопросы внутрипартийной демократии, в которых я еще на перепутье.

Сталин:

— Где вы стоите, это уже вопрос вашей партийной совести, и тут вас никто неволить не станет. Но как же вы мыслите взаимоотношения с оппозицией? Стоите вы за фракционность, что ли?

Мы долго и искренне говорили о больных вопросах. Я сказала, что фракции уже существуют. Если их задушить силой, они опять возникнут. Сталин перебил меня:

— Не силой, а партийной логикой и дисциплиной. Если партия хочет сохранить свою силу, она не может, не должна допустить фракций. Дискуссия уже сейчас выливается за пределы партии. Парламентаризма в партии мы не допустим.

Он привел ряд фактов, доказывающих, что рабочие массы резко восстают против «всяких теоретических споров», считая их выдумкой интеллигентов. Рабочие определенно заявляют:

— На что нам фракции? У нас разногласий нет, ссорятся только верхи…

Сталин решительно не допускал даже мысли о группировках в партии и заявил, что если бы их допустить, они неизбежно выродятся в образование второй партии:

— Наша сила в единстве, и пора положить конец дискуссиям. Кто не за генеральную линию, тот фактически уже вне партии…

У дверей я остановилась:

— Могу я рассчитывать при затруднениях на поддержку ЦК? Сталин:

— Можете писать прямо мне. Где надо, поддержим.

Наша беседа длилась около полутора часов».