Читаем Коллапс. Гибель Советского Союза полностью

Андропов и эксперты из КГБ знали, что национальные партийные кадры и интеллигенция могут в случае ослабления власти центра стать ядром национальных движений в отдельных республиках. Андропов, как вспоминает его помощник Аркадий Вольский, был одержим идеей размыть национальное деление Советского Союза. Он знал силу национализма и в годы своей работы в КГБ получал информацию о том, что в республиках партийные органы все больше превращались в этнические кланы, где в коммунистический «интернационализм» давно никто не верил. Андропов также понимал особую опасность русского и украинского национализма для единого государства. Генсек дал помощнику поручение: «Давайте кончать с национальным делением страны. Представьте соображения об организации в Советском Союзе штатов на основе численности населения, производственной целесообразности, и чтобы образующая нация была погашена. Нарисуйте новую карту СССР»[130]. По словам Вольского, он составил пятнадцать проектов, но Андропов отверг их один за другим. Трудность задачи состояла в перераспределении промышленных объектов таким образом, чтобы само понятие «штаты» имело смысл с точки зрения экономики и бюджета. «С содроганием вспоминаю то задание», — рассказывал Вольский. Андропов и его помощник перерисовывали границы и перетасовывали списки предприятий, «принадлежащих» тому или иному региону. Вольский обратился за помощью к своему другу, физику-ядерщику Евгению Велихову. «Сорок один штат у нас получился. Закончили, красиво оформили, и тут Юрий Владимирович слег». Идею радикальной конституционной реформы отложили. Вольский убежден, что Андропов мог бы надавить на республиканские элиты и протолкнуть реформу. «Успей он одобрить «проект», с полной уверенностью скажу: секретари ЦК, ставшие впоследствии главами независимых государств, бурно аплодировали бы мудрому решению партии»[131].

Мог ли Андропов перечеркнуть семьдесят лет существования «Союза республик свободных»? Проглотили бы такое предложение партийные правители советских республик и автономных областей, поддерживаемые этническими кланами? Трудно в это поверить, да и уже не проверишь. При Горбачеве советское конфедеративное устройство предсказуемо превратилось в минное поле для центральной власти. Первый «тревожный звонок» о возгорании до того лишь тлевшей межнациональной вражды прозвучал в декабре 1986 года, когда казахские студенты в Алма-Ате вышли на антироссийскую демонстрацию, протестуя по поводу смещения республиканского партийного главы Дин-Мухаммеда Кунаева. Акцию подавили — 2400 студентов арестовали, более 450 человек получили ранения, двое погибли. Но Политбюро было встревожено. Горбачев обвинял в произошедшем коррумпированного Кунаева, но студенты и казахская интеллигенция воспринимали его как «отца нации». Еще хуже для них было то, что Кунаева сменил этнический русский, а это нарушало неписаное правило: республиканский глава должен принадлежать к титульной нации.

Политбюро вернулось к этому вопросу в июне 1987 года. «Импульс национализма идет сверху, — сказал Яковлев, — от местной интеллигенции, партийного и государственного актива… Слава богу, хоть об уничтожении Советского Союза не говорят». Горбачев отреагировал: «Какого бога ты имеешь в виду?.. У нас в этом вопросе один Бог — Ленин. Если бы он отстоял тогда перед Сталиным [правильную] национальную политику, не было бы того, о чем мы сейчас говорим». На момент смерти Ленина в Советском Союзе насчитывалось 5200 национально-территориальных образований. Горбачев видел в «национальной» интеллигенции не угрозу, а скорее важного союзника своей программы перестройки. Он также заключил, что действовать надо, только воспитывая и убеждая: «Карательные акции в национальном вопросе особенно опасны, — заключил он. — Сразу возникают святые и мученики». Эти слова определили отношение Горбачева к национализму до конца его карьеры. Он решил, что многонациональное государство можно гармонизировать, если Советы получат властные полномочия и «по-настоящему» заработают[132].