Читаем Колибри полностью

Будучи ребенком, Марко Каррера ничего не заметил. Не заметил разногласий между матерью и отцом, ее враждебную непримиримость, его нестерпимое молчание целыми днями, их ночные скандалы приглушенными голосами, чтобы не услышали дети, но его сестра Ирена, старше его на четыре года, внимательно прислушивалась и удерживала каждое слово в своей маленькой мазохистской головке; он не заметил ни причин их разлада, ни причин непримиримости и скандалов, столь понятных его сестре, то есть он не заметил, что его родители, несмотря на то что оба были dйracinйs[8] (мать, Летиция[9], – имя-антифраза[10] – была уроженкой Салентины[11] в Апулии, отец, Пробо[12] – nomen-omen[13] – был выходцем из Сондрио[14]), не были созданы друг для друга, между ними не было ничего общего, мало того, двух более разных людей свет белый не видывал: она – архитектор, вся исполненная революционными мыслями, он – инженер, весь в расчетах и кропотливой работе руками, она поглощена головокружительными идеями радикальной архитектуры, он увлечен созданием масштабных макетов, лучший мастер в Центральной Италии, – и поэтому Марко не заметил, что под ватным одеялом благополучия, в котором воспитывались дети, родительский брак распался и порождал только досаду, взаимные упреки, провокации, унижения, чувства вины, обиды, смирение, – иными словами, он не заметил, что его родители не любили друг друга, в общепринятом понимании слова «любить», предполагающем взаимность; да, в их брачном союзе прослеживалась и любовь, но она была как дорога с односторонним движением по направлению к матери, исхоженная его отцом, а значит, это была горькая, собачья, героическая, непоколебимая, неизъяснимая, саморазрушительная любовь, которую его мать никогда не могла ни принять, ни разделить, но от которой в то же время не могла отказаться, поскольку было понятно, что ни один мужчина на свете не мог бы ее так полюбить. И это стало злокачественной опухолью с метастазами, разъедавшими их семью изнутри, обрекавшими ее на несчастье, в котором Марко Каррера вырос, ничего не заметив. Нет, он ничего не заметил, хотя несчастье так и сочилось из стен их дома. Он не заметил, что в этих стенах не было секса. Не заметил, что лихорадочные занятия матери: архитектура, дизайн, фотография, йога, психоанализ, были поисками точки равновесия, и что эти занятия включали даже измены отцу, на редкость неуклюжие, с любовниками-интеллектуалами, которые в те годы, возможно, последний раз в истории, поднимали Флоренцию на мировой уровень, этакие «пастухи чудовищ» из «Суперстудии»[15] и студии «Архизум»[16], их последователи, к которым она себя относила, хотя была старше их, но происходила из достаточно состоятельной семьи, чтобы позволить себе проводить время, поддерживая молодых кумиров, не зарабатывая при этом ни лиры. Нет, он не заметил, что отец был осведомлен о ее изменах. В детстве Марко Каррера ничего подобного не заметил, и только поэтому его детство оказалось счастливым. Более того, в отличие от сестры, он не сомневался в своих родителях, и, в отличие от нее, он не понял, что они не являются идеальными личностями, и поэтому воспринимал обоих как образец для подражания, выхватывая что-то из уродливой мешанины личностных качеств то одного, то другой – тех самых качеств, которые в их стремлении сжиться показали полную несовместимость. Что он взял от матери в детстве, до того, как что-то заметил? И что от отца? И от чего потом отказался, когда ему стало все про них понятно? От матери он взял беспокойство, но не радикализм; любознательность, но не тоску по переменам. От отца – терпение, но не предусмотрительность; склонность смиряться, но не молчать. От нее – талант все подмечать, особенно через глазок фотоаппарата; от него – страсть что-то делать своими руками. Помимо того, непреодолимая дистанция между родителями незамедлительно сокращалась, когда речь заходила о покупке новых вещей, и тот факт, что он вырос в этом доме (то есть сидел от рождения на этих стульях, засыпал в этих креслах и на этих диванах, ел за этими столами, занимался под этими настольными лампами в окружении сборных стеллажей и так далее), наделил его неоправданно заносчивым чувством превосходства, свойственным буржуазным семьям шестидесятых-семидесятых годов, сознанием, что живет он если не в лучшем из миров, то наверняка в самом красивом, – доказательством этого преимущества были вещи, накопленные его родителями. По этой причине, а вовсе не из чувства ностальгии – даже когда он заметил, что в семье у них нелады, даже когда семьи уже практически не было, – Марко Каррера с трудом расставался с вещами, среди которых прошла их жизнь: они были красивыми, остаются красивыми и будут вечно красивыми, – и эта красота была тем плевком, который надежно склеивал его мать с его отцом. После их смерти он даже займется инвентаризацией вещей, тщательно пересматривая предмет за предметом, с ужасом думая о перспективе их продажи (о необходимости «избавиться» сказал ему по телефону брат, заявивший, что и не подумает возвращаться в Италию) вместе с домом на площади Савонаролы, но, как окажется в результате, не избавится от них до конца своих дней.