Сейчас я здесь один в буквальном смысле слова, все разъехались, заявив, что ноги их здесь больше не будет, дом продадут, на пляж не пойдут, забудут о летнем отдыхе; вы тоже уехали, я перелезаю туда-обратно через забор, и меня никто не видит, хожу на пляж, за дюны, к Мулинелли[2], и вокруг ни души, надо бы начать учебу, но я даже не помышляю об этом, я думаю о тебе, думаю об Ирене, о счастье и отчаянии, обрушившихся на меня одновременно в одном и том же месте и в один и тот же час, и мне не хочется расставаться ни с тем ни с другим, мне нужны оба, я боюсь потерять их, потерять эту боль, потерять это счастье, потерять тебя, Луиза, точно так же, как потерял сестру, может, я тебя уже потерял, раз ты пишешь, что я сбежал, и, к сожалению, это правда, я сбежал, но не от тебя, я лишь выбрал неправильный путь, как те фазаны, Луиза, Луиза, Луиза, Луиза, Луиза, умоляю тебя, ты едва родилась, не умирай, пожалуйста, хотя бы ты, и даже если я сбежал, жди меня, прости меня, обними меня, поцелуй меня, письмо не закончено, закончилась бумага.

Глаз циклона (1970–1979)

Дуччо Киллири был парень высокий и нескладный, но со спортивными задатками, хоть и не настолько значительными, как думалось его отцу. Черноволосый, с лошадиной улыбкой и настолько худой, что всегда казалось, будто видишь его в профиль, он пользовался дурной славой человека, наводящего порчу. Никто не рассказывал, когда и при каких обстоятельствах впервые об этом заговорили, и потому каждый считал, что «дурной глаз» был у него всегда, как и неизвестно когда придуманное прозвище – Неназываемый, – хотя в детстве у него имелась другая кличка: тогда его окрестили Близард, так называлась марка лыж, на которых он выступал на соревнованиях и подавал надежды в Тосканско-Эмилианских Апеннинах в возрастной группе «дошкольников», а в дальнейшем «учеников» и «кандидатов». На самом деле, как у всего, у этой молвы есть свое начало, и оно относилось как раз к отборочному состязанию по гигантскому слалому на межзональные турниры, состоявшемуся на горнолыжной базе «Зум-Зери – Проход двух святых». Дуччо Киллери пришел вторым после первого спуска в своей возрастной категории, уступив мелкому чемпиону из Модены по имени Тавелла. Погодные условия были плохие, и, хотя дул сильный ветер, трассу заволокло туманом, судейская бригада даже рассматривала вопрос о прекращении чемпионата. Потом ветер стих и был объявлен второй спуск, когда туман не только не рассеялся, а еще больше сгустился. В ожидании старта отец Дуччо и по совместительству его тренер разогревал ему мышцы ног и одновременно впаривал, убеждая не дрожать, жать и жать до конца, до последнего вздоха, чтобы обогнать этого Тавеллу, и, когда он уже стоял на старте, готовый прыгнуть в молочную мглу, а отец его продолжал орать, что он сможет выиграть, стать победителем, сделать этого Тавеллу, Дуччо Киллери во всеуслышание произнес: «Все равно он упадет и даже получит травму». К финишу он пришел первым, с лучшим пока результатом, а после него должен был появиться Тавелла. Никто толком не видел, как это произошло, до того непроницаемой была туманная мгла, но незадолго до замера промежуточного результата, на повороте к финишной прямой, раздался душераздирающий крик, долетевший с трассы, а когда подбежали судьи, Тавелла лежал без сознания. Обломок лыжной палки впился ему в бедро – тогда еще пользовались деревянными палками, которые иногда ломались, – и сверкавшее инеем кровавое пятно расползалось в молочно-белой пелене тумана и снега. Казалось, его подстрелили индейцы. Паренек не умер от потери крови, поскольку палка, поранившая мышцу, вошла в тело, не задев бедренную артерию, но это была самая серьезная травма за всю историю той горнолыжной базы, и о ней рассказывали впоследствии из сезона в сезон, приводя слова, которые сказал Дуччо Киллери, выйдя на старт.