Месяцы пролетели, и осталось, наконец, принять последнее решение: должен ли он садиться в ванну, поджав ноги и прижавшись к Адели во время схваток и родов, на место, причитающееся отцу ребенка, а не отцу роженицы, – да или нет? Адель не сомневалась: да. Ясно, что она говорила об этом со своим психиатром, уточнила она, показав тем самым, что проанализировала со своей точки зрения мотивы, по которым Марко должен быть рядом с ней и которые Марко со своей точки зрения рассмотрел бы с некоторым смущением. Но как всегда в решающий момент его отношений с женщинами, он почувствовал, что о нем говорили невесть сколько времени и в его отсутствие принимали решения, касающиеся непосредственно его; и как всегда, он уступил: да, сказал он, стараясь не показывать захлестнувшую его неуверенность в правомерности ситуации, из которой должен был с достоинством выбраться. Таким образом, в одиннадцать утра того 20 октября, в день, когда родилось не так-то и много великих исторических личностей – один Артюр Рембо и Андреа делла Роббиа, насколько Марко сумел выяснить в Википедии, – но который в том 2010 году, по глубокому убеждению Адели, становился ослепительно апотропическим[55] – предсказание, никем не оспоренное, относительно времени родов оказалось абсолютно точным, и Марко Каррера устроился, поджав ноги, в теплой ванне вместе с дочерью и акушеркой по имени Норма. Все произошло гораздо быстрее, чем Марко мог ожидать, памятуя о нескончаемых муках Марины двадцать один год назад. И, судя по слабым и нечастым стонам Адели, по ее плавным изгибам, помогающим схваткам, – не настолько болезненно. К своему удивлению, он не испытал никакой неловкости, обнимая ее и поддерживая под мышками, ни чувства бессилия, ассоциировавшегося у него с присутствием в родильном зале, в то время как Адель появлялась на свет под вопли и выделение кишечных газов Марины. Напротив, Марко почувствовал себя частью этого события, почувствовал себя полезным и содрогнулся при мысли, что рассматривал возможность не участвовать в нем. В точности как его дочь свято верила и хотела, все оказалось как нельзя более натуральным, в буквальном смысле этого слова, этимологически восходящего к «тому, что относится к способности рождения»; и когда младенец вышел, и акушерка держала его под водой еще секунд десять, двадцать, тридцать, он не испытывал никакого нетерпения, спешки или тоски: не столько потому, что ему было известно, что жидкость – среда обитания ребенка, а дыхание – рефлекс, активизирующийся, когда он из нее выходит, а потому, что он сам был погружен в эту жижу и всем своим увядающим телом ощущал то же облегчение, которое в те же минуты испытывало налитое, мускулистое тело его дочери, и нежное, новое, как цехин, тельце его Мирайдзин. Их скрепляла вода, она им говорила, вселяла уверенность и просвещала. Те полминуты стали самым ярким моментом его жизни. Та теплая жидкость, в которую они были погружены, – единственным счастливым опытом его семейной жизни.

В то время как новорожденного вынули из воды и вручили матери, Марко Каррера поймал себя на том, что занят переоценкой своей жизни новым мерилом переживаемого им сказочного опыта, в прострации от чувства блаженства, которое испытывал там, где ему помнились только вопли, потуги и вся сопровождавшая их мерзость, и он вопросил себя, почему так редко принимают роды в воде, почему этого не делают все женщины. Он онемел, чтобы запечатлеть в памяти Мирайдзин в момент, когда ребенок сделает первый спокойный вздох, издаст первый крик, в первый раз откроет глаза (миндалевидные), и не заметил, что это оказалась девочка. Он понял это лишь позже, услышав Адель и первые произнесенные ею слова, пока все еще сидели в воде, с малышкой, прижатой к груди, и выражением блаженства, которое все отцы должны были бы видеть на лицах своих детей: «Видел, папб? Неплохое начало. Человек Будущего – женщина».

Вся жизнь (1998)

Марко Каррере

До востребования – Рим, Остьенсе

ул. Мармората 4–00153

Париж, 22 октября 1998 г.

Дорогой Марко!

У меня сложилось впечатление, что я никогда не расстанусь со своим Джорджо Манганелли[56].