Один из них поинтересовался:

— Вы понимаете, что могли ее убить?

— Судя по всему, — сказала она, — нужно было бить резче.

Остальные охранники ушли, и она осталась с тем, кто задал вопрос, самым молодым.

— Ты Генри, верно? — спросила она.

— Да, мэм.

— Генри, ты не можешь взять бинт из сумки медсестры? У меня кровь идет.

— Откуда вы знаете, что в сумке бинт?

— А что там еще может быть, Генри? Комиксы?

Он улыбнулся, кивнул, сходил к медсестре и принес бинт.

Этим же вечером, когда погасили свет, Генри пришел к ней в камеру. Она уже бывала в тюрьме и раньше и потому знала, что рано или поздно это произойдет. Этот хотя бы молодой, относительно симпатичный и чистый.

Потом она сказала, что ей необходимо передать на волю несколько слов.

— Угу, сейчас, как же, — отозвался Генри Эймс.

— Только несколько слов, — сказала Тереза, — ничего больше.

— Ну, не знаю.

Генри Эймс, расставшийся наконец с невинностью две минуты назад, теперь мог бы пожалеть об этом.

— Генри, — сказала Тереза, — один очень влиятельный человек пытается меня убить.

— Я смогу тебя защитить.

Она улыбнулась ему. Она гладила его по щеке правой рукой, и Генри казался себе выше, сильнее, живее, чем был когда-либо за все двадцать три года своей жизни.

Левой рукой Тереза поднесла к его уху лезвие. Оно было двустороннее, обоюдоострое — такими лезвиями Генри брился, вставляя в латунный станок, подаренный отцом на окончание школы. Во время войны, когда металлических изделий не хватало, Генри пользовался лезвиями, пока они не становились тупыми, как край ложки, но Терезино лезвие оказалось острым, и она чиркнула им по мочке его уха. Генри не успел даже ахнуть, когда она уже выхватила из кармана его рубашки носовой платок и промокнула ранку.

— Генри, — прошептала она, — ты даже себя не способен защитить.

Он так и не увидел, куда она спрятала лезвие, оно просто исчезло. Он посмотрел ей в глаза. Глаза у Терезы были большие, темные, теплые.

— Видишь ли, Генри, — сказала она нежно, — если я не сообщу кое-кому о своем затруднительном положении, я и месяца здесь не протяну. А мой сын окажется в приюте. А вот этого я допустить не могу. Понял?

Он кивнул. Тереза продолжала стирать кровь с его уха. К своему стыду и изумлению, он почувствовал, что опять ее хочет. И Генри Эймс из Окалы, штат Флорида, сын фермера, спросил у заключенной номер 4773, кому она хочет передать несколько слов.

— Поезжай в Тампу, в главный офис «Сахар Суареса» на Говард-авеню, иди к вице-президенту компании Джозефу Коглину и скажи, что мне необходимо с ним увидеться. Объясни, что речь идет о жизни и смерти. Его и моей.

— Я способен тебя защитить.

Генри и сам слышал отчаяние в своем голосе, но все равно хотел, чтобы она поверила ему.

Тереза вернула ему носовой платок. Еще немного посмотрела на него.

— Как мило, — сказала она. — Так запомни: Тампа, Говард-авеню, «Сахар Суареса». Джо Коглин.

Глава вторая

Рысак

Пятница была у Генри Эймса законным выходным, и потому в четверг вечером, как только закончилось его дежурство, он сел за руль и отправился в Тампу. За несколько часов ночной поездки у него было предостаточно времени, чтобы поразмыслить о своих грехах. Его мать и отца, которые были настолько высокоморальными, насколько вообще могут быть существа без крыльев, хватил бы удар, узнай они, что их старший сын прелюбодействовал с убийцей, находившейся под его опекой. И если другие охранники сделали вид, будто в упор не видят, что между ним и заключенной номер 4773 что-то есть, то лишь потому, что у них у самих совесть нечиста и занимаются они тем же, если не хуже, и так же нарушают закон. И как подозревал Генри Эймс, закон не только людской, но и Божий.

И все-таки…

И все-таки…

С какой радостью он прокрадывался в ее камеру после каждой смены на прошедшей неделе, и она принимала его.

Вообще-то, Генри ухаживал за Ребеккой Холиншед, дочерью врача из Лейк-Батлера, городка, где жил Генри, расположенного в двенадцати милях к западу от тюрьмы. К этим ухаживаниям его подтолкнула тетушка, которая тоже жила в Лейк-Батлере и которой ее сестра, мать Генри, поручила приглядывать за сыном. Ребекка Холиншед была хорошенькой блондинкой, с кожей такой белой, словно ее нарочно отбеливали. Она заявила Генри своим милым голоском, что человек, за которого она выйдет замуж, должен обладать амбициями, а не довольствоваться должностью охранника, стерегущего каких-то мерзких теток, у которых напрочь отсутствует моральное начало, как у мерзких шимпанзе. Ребекка Холиншед вообще часто употребляла слово «мерзкий», и всегда так тихо, словно не решалась его произнести. А еще она никогда не смотрела Генри в глаза — ни разу за все время их знакомства. Если бы кто-нибудь понаблюдал за их прогулками ранними вечерами, то наверняка пришел бы к ошибочному убеждению, что Ребекка общается не с Генри, а с дорогой, крыльцом и окрестными деревьями.