“Бельмонт-вилладж” – дом престарелых в Бербанке. Здесь живут дамы, которые ужинают в половине шестого вечера, дюжина ветеранов Второй мировой войны, несколько молодух шестидесяти с хвостиком лет, множество старичков за восемьдесят и артист, поэт и мой брат Джон Рэндольф Холл. На двери в однокомнатную квартиру Рэнди висит табличка: “НЕ ВХОДИТЬ. УЧУСЬ ДУМАТЬ”. И он правда учится.

Каждую субботу мы с Рэнди идем в кафе “Фостер Фриз” и берем по ванильному рожку. И каждую субботу мы встречаем Дика Смита, который сидит в кресле в холле. Дик Смит, знаменитейший гример и призер множества премий, тоже живет в “Бельмонт-вилладж”. На прошлой неделе Рэнди натянул свою шапку по уши, я тоже надела шляпу поглубже. Мы вошли в лифт вместе с Диком Смитом.

– Сними шляпу, – сказал он.

– Спасибо, Дик, но пусть уж остается на месте, – ответила я.

И тогда он протянул руку и сдернул шапку с головы Рэнди.

Дик всегда ненавидел головные уборы. Непонятно почему. Но мне непонятно и почему Гордон Уиллис, оператор “Крестных отцов”, ненавидел гримеров вроде Дика. Разумеется, и Дик тоже ненавидел Гордона. Может, мы с Рэнди напомнили Дику о Гордоне или Марлоне Брандо, знатном шутнике, и о том, как он их ненавидел? Слишком уж часто ужимки Брандо портили легендарный скульптурный грим. А может, Дику просто вспомнилась серая фетровая шляпа, которую Брандо нацепил для сцены смерти дона Вито Корлеоне.

Короче, неважно: Дик Смит все еще с нами и все так же ненавидит шляпы.

Брандо тоже никуда не делся. Девять лет назад я шла по коридору медицинского центра Калифорнийского университета, когда навстречу мне прошаркал Брандо, которого поддерживал помощник. На этот раз никаких комплиментов моей груди не досталось, Марлон меня даже не узнал.

Дик Смит, у которого недавно диагностировали болезнь Альцгеймера, видит меня каждую неделю. Но что он видит? Непонятную женщину с непонятным мужчиной, которые в шляпах идут по холлу его дома? Я знаю, что вижу я – дом, заселенный уникальными личностями, которые совсем скоро окажутся в месте, которое Дьюк называет “морем белых крестов”.

Любовь и смерть

Во время съемок фильма “Любовь и смерть” Вуди писал мне письма. Я была его “дорогим олухом”, он – моим “белым чудищем[8]”. У Вуди была спортивная, пропорциональная фигура, вот только он сам так не считал – ему его тело казалось нелепым и странным. Он постоянно бегал от доктора к доктору. Мы были странной парой – один скрытнее другого. Мы оба носили шляпы, и на улице он всегда держал меня за руку – вернее, хватался за нее. Мы избегали людей, зато любили мучить друг друга, тыкая лицом в наши неудачи. Вуди был остер на язык – так же как и я. Мы расцветали, изобретая друг для друга все более невероятные эпитеты. Он прекрасно понимал меня и всегда знал, как подколоть. Наша тесная связь и сегодня продолжает лежать в основе нашей дружбы и – с моей стороны – любви.