Читаем Код Маннергейма полностью

Олег растопыривает пальцы правой руки — пять. Левая, все также накрытая мощной кистью убийцы, вдавливает ствол пистолета в рот, и обливающемуся холодным потом Филиппову кажется, что его указательный палец все больше и больше выбирает свободный ход спускового крючка. Монгрел вернув кресло к столу, приказывает:

— Выкладывай.

Запечатанные банковские бандероли со стодолларовыми купюрами одна за другой ложатся на край стола, и убийца неторопливо рассовывает их по карманам.

— Достаточно, — останавливает Олега все такой же равнодушный голос. — Финансовые вопросы улажены — сто тысяч за твоего приятеля Мишаню, сто пятьдесят — за тех трех придурков, которых ты послал меня убить.

Олег послушно замирает, готовый исполнить любое следующее задание.

— Только это еще не полный расчет. — Слова падают с неотвратимостью сверкающего лезвия гильотины, — Ничего личного — просто так будет разумнее.

Появившаяся минуту назад безумная надежда на то, что убийца, забрав деньги, уйдет, — исчезает.

Олег понимает, что сейчас умрет, и последнее, что успевает осознать перед тем как слышит хруст собственных шейных позвонков, — яркое воспоминание пионерского отрочества.

Филиппов — четырнадцатилетний активист и отличник. На районных пионерских сборах, оказываясь рядом, незаметно для окружающих гладит под столом полные, обтянутые блестящим капроном и высоко открытые короткой юбкой бедра старшей пионервожатой района, здоровенной рыжей девицы. Она не может не чувствовать прикосновений его дрожащих, влажных от страха и возбуждения ладоней, но почему-то делает вид, будто ничего не замечает. Нравится ей это, что ли? Как же ее фамилия?.. У нее смешная, какая-то лошадиная фамилия — Кобылкина или… Вспомнить он так и не успевает…

Монгрел осторожно опускает на стол обмякшее тело. Его взгляд ненадолго задерживается на вице-губернаторской «беретте».

«Хорошая машинка, но громкая, — думает он. — Жаль. Могло бы получиться классическое самоубийство».

Монгрел с удовольствием оправляет в рот леденец и без проблем выходит в смольнинский коридор — совещание по поводу усиления охраны вице-губернатора Олега Филиппова все еще продолжается.

Он неторопливо идет к выходу по бордовой ковровой дорожке, скрадывающей звук шагов. Неожиданно ему вспоминается прочитанный накануне дневник маршала.

«Забавно, старый лис Маннергейм, оказывается, тоже любил леденцы».

Ноябрь 1908 г., Пекин, русская миссия

Очнулся я после того как, словно куль с мукой, меня бросили на землю. Я успел почувствовать, что конечности крепко связаны, и снова впал в забытье.

Сознание медленно возвращалось. Сквозь мутную пелену, застилавшую глаза, я разглядел источенную временем каменную плиту, чуть позже — почувствовал холод и понял, что лежу на каменном полу. Путы сняли, и я с болезненным удовольствием принялся разминать затекшие кисти рук. Голова болела и сильно кружилась, и лишь с третьей попытки мне удалось сесть, прислонившись спиной к стене.

Теперь я наконец смог оглядеть помещение, в котором очутился. Одна стена небольшого, почти квадратного каменного мешка отсутствовала. Вместо нее устроена решетка из крепких бамбуковых жердей. Никакой двери я не обнаружил — видимо, при необходимости решетка сдвигалась.

Освещенный двумя масляными светильниками, сидел на скамье, поставив винтовку между колен, индус в чалме и военном френче. Караульное помещение значительно превосходило размерами мою темницу — видимо, в этом каземате были и другие камеры. Стены, покрытые влагой и плесенью, указывали на то, что тюрьма находится в подземелье.

Рассматривая узилище, я пытался понять, кто и с какой целью меня захватил. В это время сверху раздался лязг металла и скрип открываемой двери. Я услышал голоса — говорили по-английски. Охранник встрепенулся, подскочил, схватил ружье и вытянулся.

В полосу света вошли, продолжая разговор, двое мужчин и остановились перед решеткой моей камеры. Некоторое время мы молча разглядывали друг друга. Наконец тот, что постарше, с нашивками полковника и глубоким шрамом от сабельного удара на загорелом хмуром лице, постукивая по кавалерийской привычке стеком по высокому голенищу сапога, сказал своему спутнику:

— Ваша выходка, Рейли, не скрою, — мне на руку. Но, тем не менее, я не хотел бы иметь с ней ничего общего. Моя задача — без потерь провести караван до Непала. Этот пленный русский полковник не представляет для меня никакого интереса. Вы вольны поступать с ним, как сочтете нужным. Но мне хотелось бы надеяться, что при решении его судьбы вы останетесь джентльменом.

— И не подумаю, полковник! — ответил второй визитер — брюнет среднего роста, с выразительной мимикой остроносого подвижного лица, в мундире майора колониального Бенгальского корпуса. — О каком военнопленном вы ведете речь?.. Перед нами грязный тибетский дикарь-кочевник. Не правда ли, мой друг?.. — обратился он ко мне по-русски.

Полковник пожал плечами и, кивнув на прощание, удалился.

— Вы ведь говорите по-английски, господин барон?.. — вновь спросил тот, кого называли Рейли.

Я кивнул.