Читаем Код Маннергейма полностью

Срочно собрали совещание и постановили: шума не поднимать, спектакль не отменять и, оцепив прилегающий район, захватить террористов на подходах к замку. Возбужденные предстоящей успешной операцией и возможными наградами генералы бодро принялись претворять стратегические планы в жизнь. Сообщившего о заминировании обнаружить не удалось — милицейская техника оказалась не способна преодолеть хитрую защиту его телефонного аппарата.

Август 200… г., Выборгский залив

На Выборгском заливе царствовало лето. Уже с самого утра припекало солнце, а не успевшая остыть за ночь вода была теплее утреннего воздуха. Казалось, даже непременный балтийский ветерок разморило, и ему лень дуть на притихшие бухты, с удовольствием притворяющиеся зеркалами, полными отраженного солнечного света.

Близ фарватера, у острова Высоцкий, неторопливо дрейфовала старенькая, салатного цвета лодка ПЭЛА, с двумя рыбаками на борту. Ночная охота на судака оказалось неудачной, и они, позевывая, пытались реабилитироваться, поймав хоть какую-нибудь рыбу. На передней банке со спиннингом в руках расположился полный блондин лет сорока. Выгоревшие на солнце прямые и растрепанные светлые волосы, чуть более темные усы и двухнедельная небритость — редактор петербургских «Новостей» телеканала «Федерация» Николай Полуверцев наслаждался последними днями отпуска, с грустью осознавая его стремительно приближающееся завершение. Только здесь, на берегу залива, в деревне Медянка, где находился рыбацкий дом его замечательного тестя, удавалось Николаю расслабиться и отдохнуть от бесконечно сосущего душу солитера самоуничижения. Небольшая должность, небольшая зарплата, неясные перспективы и много терзаний по этому поводу давали ему достаточно пищи.

Непростая жизнь привела Николая в Петербург из Алма-Аты. Он не бежал от политических потрясений разодранного на местечковые суверенитеты Союза, не стремился за длинным рублем или серьезной карьерой. Так уж вышло, что приключилась во вполне устоявшейся жизни алма-атинского телевизионщика, примерного семьянина, отца десятилетней дочери, большая страсть.

А страсть — это тяжелая болезнь с осложнениями. Она заманила его в город белых ночей, измучила и бросила, спокойно удалившись, постукивая каблучками и изящно покачивая красивыми бедрами. А Полуверцев остался у обочины беспаспортным бродягой, без жилья и работы и, главное, без понимания — зачем он все еще продолжает жить на свете.

Но Питер, который, по пословице, слез не вытер, оказался к нему милостив и подарил встречу со спасительницей, ставшей его надеждой и женой. Шаг за шагом, очень медленно Полуверцев начал приходить в себя, избавляясь от уныния и паралича воли.

Тесть, Владимир Николаевич, в свои шестьдесят с хвостиком сохранивший фигуру атлета, в старенькой дырявой тельняшке, рыбацком жилете и засаленных камуфляжных штанах устроился сзади, рядом с укрепленным на транце небольшим движком. Он принадлежал к тем редким людям, которых любят и уважают все, с кем их сводит судьба. Обаяние, мужественность и доброжелательное внимание к каждому не оставляли равнодушными не только нежные женские сердца, но и огрубевшие мужские. Занимавший в советской партийно-хозяйственной иерархии солидную должность, он в массовом послеперестроечном разворовывании не участвовал — похоже, помешали врожденное достоинство и брезгливость. Сейчас, несмотря на пенсионный возраст, он все еще продолжал трудиться. Рыбалка на протяжении многих лет являлась его отдушиной. Все выходные тесть проводил обычно на заливе и даже построил там специальный рыбацкий дом. Он пытался ловить на бортовую удочку, как всегда старательно и мастеровито делая проводки. Но сегодня явно не их день — рыба не клевала.

— Да, Владимир Николаевич, похоже, согрешили мы с вами — выпили ночью. А ведь до первой рыбки нельзя. Вот она и обиделась, — прервал долгое и вполне уютное для обоих молчание Николай, — Давайте, что ли, продолжим грешное дело — пока водка от жары не закипела.

— А что, собственно, нам может помешать? — ответствовал тесть, — Давай, Колька, — крути!

Водку из металлической фляжки набулькали в крышку от термоса. Из рюкзака извлекли пакет с бутербродами.

— Как говорят поляки, ясновельможные паны должны пичь, паличь и пердоличь, — с импровизированной рюмкой в руке Николаич произнес традиционные слова. — Нужно следовать вековой мудрости. Так что — твое здоровье, Николай Васильевич, и зато, чтобы лето не кончалось.

Он с удовольствием выпил и крякнул. Протянул крышку Николаю.

— Владимир Николаевич, ваше здоровье.

Присказку эту Николай уже слышал, как и перевод единственного непонятного слова «паличь» — по-польски — курить. Закусив, они, следуя польским рекомендациям, дружно закурили. И так стало хорошо и покойно, что даже отсутствие клева не могло нарушить гармонию в их душах. Легким ветерком, покрывшим мелкой рябью залив, лодку плавно влекло в сторону берега. Оставшимся позади фарватером проходил большой белый, очень чистенький финский пароход.