Читаем Код Маннергейма полностью

Прерванный разговор возобновился — фабрикант продолжил рассказ о том, как он помогает российским революционерам:

— Писатель Лешка Пешков, ну этот, который Максим Горький, — давай, говорит, Савва, на Капри школу для рабочих устроим. Дал ему денег на школу. Другой, Ульянов, потомственный дворянин из Симбирска, — маленький, лысенький, картавый, но с амбицией, — пролетарскую газету, говорит, нужно издавать за границей. Дал денег на газету. А что же, как не дашь — все замечательные, душевные ребята. Не жалей, говорят, Савва, денег — все равно скоро все общее будет. Кто был ничем, тот станет всем.

— Как это? — Опешивший Серьга даже не донес до рта очередную рюмку. — Как это «общее»? Это что же, допустим, моя лошадь — общая будет? И дом мой? Может, еще и бабой моей общество пользоваться станет?

— В самый корень зришь, друг мой Серьга. Так господа социал-демократы и постановили: разрушение семьи, частной собственности и государства, всеобщая и полная свобода.

— Не-ет, на-кася, выкуси. — Серьга не на шутку разозлился. — Ишь, чего удумали, оглоеды. А из каковских будут они, эти твои… сосал-дураты, — он намеренно переврал название политической партии российских революционеров, — не иначе — голытьба ленивая?

— Да нет, брат, образованные все люди — дворяне, интеллигенция…

— Дорогой, как это чудовищно скучно! — перебила Савву баронесса, томно курившая маленькие сигарки и время от времени бросавшая на нас откровенные взгляды. — Quelle terrible, эта твоя социал-демократия — сплошной материализм, никакого полета фантазии. Господа, — обратилась она к нам, — давайте покинем этих ужасных, грубых людей. Я непременно хочу поведать вам о случившихся со мной в Индии чудесных мистических озарениях.

Отказаться было бы невежливо, и я с сожалением покинул уютную террасу и последовал за ротмистром и баронессой, которая привела нас в полутемную комнату, пропитанную экзотическим и душным ароматом индийских благовоний. Комната освещалась десятком небольших свечей, столь же успешно наполнявших пространство духотой и запахами.

— Прошу вас, господа. — Баронесса указала на пуфы рядом с тахтой, которая, судя по всему, не принадлежала к скромной, казенной меблировке Кольджатского поста. Баронесса прилегла на тахту, и ее наряд, напоминавший сари, подчеркнул изгибы роскошного, зрелого тела. Она несколько раз затянулась из узорчатого мундштука курившегося кальяна. По комнате поплыл сизый дымок, а баронесса, откинувшись на подушки тахты, низким томным голосом предложила: — Не желаете ли, господа, составить мне компанию в маленьком путешествии в райские кущи?

Мы вежливо поблагодарили ее и отказались. Она заговорила о мистическом — астральном теле и эгрегоре, упоминала книги г-жи Блаватской и наставления буддийских лам, рассказывала об обретенной в путешествии по Индии небесной энергии, о чакрах и Шамбале. Время от времени она затягивалась, и речь ее становилась все бессвязнее. Вглядевшись, я заметил, что зрачки ее глаз сузились — так проявляет себя опийное опьянение.

Очевидно, устав от мистического, баронесса переменила тему и призвала нас задуматься о превосходстве подлинно естественной жизни. Извиваясь всем телом, словно змея, она выскользнула из смятого шелка и раскинулась на тахте — совершенно обнаженная.

— Будьте естественны, господа, — почти молила она нас с ротмистром, покусывая губы. — Идите ко мне, овладейте мною, сильно и грубо, как настоящие дикие воины.

Неожиданно появился наследник фабричной империи. Пошатываясь, он протиснулся в комнату и, не обратив ровно никакого внимания на извивающуюся на тахте свою обнаженную спутницу, извлек из дорожного сундука две бутылки рома. Все так же покачиваясь, удалился. Очевидно, подобные сцены были для него привычными.

Воспользовавшись возникшей паузой, я пробормотал извинения и выскользнул из комнаты вслед за ним. Ротмистр, заговорщицки подмигнув, затворил за мной дверь.

На террасе, одинокий и немного смущенный, меня встретил Поливанов.

— Опять прогулки в райские кущи? — сочувственно спросил он. — Уже три дня здесь, и каждую ночь — одно и то же. Сейчас вот на вас переключилась. Прямо-таки Клеопатра какая-то, а не женщина, — добавил он сконфуженно.

Я достал портсигар и предложил ему угощаться папиросами. Мы закурили. Внизу, невидимая, монотонно шумела Кольджатка, привычно совершая свой бесконечный ток в каменном ложе. Вверху серебрился мириадами крупных звезд небосвод. С угадываемых в темноте горных вершин тянуло холодом. Поливанов поежился.

— Утром снег выпадет, — сказал он, — но еще не стойкий, к полудню весь стает. Тропа промокнет — лошадям будет сложнее.

Мы помолчали.