Читаем Код Маннергейма полностью

Вскоре экипаж остановился возле высокой ограды, из-за которой просматривалась темная, построенная уступами громада дацана. Буддийский монастырь на окраине Петрограда стал последней надеждой вернуть тибетскую реликвию ее законным владельцам. Чуть дальше, у входных ворот, я заметил маленькие, время от времени вспыхивающие огоньки. При сильном порыве ветра они разгорелись особенно ярко, посыпались искры, и я смог разглядеть двоих солдат, курящих самокрутки. Один из них надрывно закашлялся, второй прикрикнул на него:

— Нишкни, рванина, чухна неумытый… Слышь, вроде пролетка подкатила, а?..

Они помолчали, прислушиваясь к шуму ветра в кронах высоких вязов на монастырском дворе.

Я ткнул извозчика в спину стволом нагана и показал знаками, чтобы он сидел тихо. Ночную тишину дацана разорвали звуки выстрелов.

— Вейко, зачем опять пиф-паф? И эта ночь, и другая, и другая снова — всегда пиф-паф. Бог не велит людей убить. Много крови — совсем плохо, — взволнованно заговорил тот, которого его спутник назвал «чухной неумытым». По акценту и интонациям я узнал земляка-финна.

— Вейка, вейка, — передразнил его второй. — Чухна и есть, бестолковый! Слышал, ты, дуролом, что товарищ Троцкий сказал — никакой пощады кровопийцам…

В монастырском дворе раздались голоса, заскрипели распахнутые ворота, раздалась команда: «Заводи мотор!» — ив мерцающем тусклом свете керосиновых фонарей у авто засуетились несколько вооруженных людей. Двое — один в черном матросском бушлате и бескозырке, а второй в кожаном пилотском реглане — отошли на несколько шагов в сторону, приблизившись к нашей пролетке, поэтому я мог слышать их разговор:

— Надо обязательно оставить здесь засаду — он может появиться в любое время, — настаивал «кожаный», но матрос не соглашался, все время повторяя слово «мандат».

Затарахтел мотор, и я уже не слышал их последующего разговора, но когда, прикуривая папиросу, «кожаный» осветил пламенем зажигалки лицо, я узнал Рейли.

В этот момент громко заблажив: «Караул, убивают!» — наш возница кубарем скатился с козел и на четвереньках бросился в придорожные кусты. Малоземов вскочил на облучок и хлестнул вожжами почти заснувшую старенькую кобылу. Пролетка со скрипом развернулась на узкой мостовой. Сзади раздался крик: «Стой, гнида!», бухнул неточный выстрел из трехлинейки, затопали кованые сапоги. Я резко опустил верх пролетки и выстрелил в ближайшего преследователя.

Началась погоня. Я понимал, что большевистское авто быстро настигнет старую лошадь, которую яростно нахлестывал Малоземов. Когда мы проскочили ярко освещенные окна «Виллы Родэ» — изнутри доносились обрывки мелодии, кто-то танцевал танго, — я изготовился к стрельбе и, как только авто появилось в полосе света, несколько раз выстрелил в механика, управлявшего машиной. На этот раз фортуна улыбнулась нам — водитель ткнулся головой в деревянное колесо руля, и неуправляемый автомобиль, резко вильнув, выехал на крутой откос берега Большой Невки и опрокинулся. Преследователи открыли огонь, но нам удалось благополучно добраться до Финляндского вокзала.

Ночью шел поезд на Хельсинки. В карауле стояли солдаты-ингерманландцы, плохо знавшие русский язык. Заговорив с ними по-фински, я убедил их, что удостоверение, полученное в канцелярии статс-секретаря, позволяет ехать в Финляндию. Грустным оказалось бегство на родину — тревога за Екатерину не давала мне покоя.

Через неделю, получив финский паспорт, я вновь вернулся в Петроград. Дом Нобелей встретил меня распахнутыми настежь дверьми и гулкой тишиной опустевших комнат…

Лавр Корнилов по-прежнему томился в большевистских застенках, аресты офицеров продолжались каждый день, власть Ленина и Троцкого укреплялась.

Декабрьский Хельсинки, неприветливо темный, встретил меня пронизывающим ветром и ледяным дождем. Прослуживший почти тридцать лет в русской императорской армии генерал-лейтенант, самовольно вышедший в отставку, встретивший после долгой разлуки единственную любимую женщину и сына лишь для того, чтобы потерять их, теперь уже навсегда, — я, Карл Густав Эмиль, барон Маннергейм, пятидесяти полных лет от роду, вынужден начинать жизнь заново…