Шпионы уже хорошо знают, что там происходит: этот пророк, Яков, останавливается на две недели у Симхи бен-Хаима и начинает видеть свет над головами некоторых верующих. Ореол зеленоватый, а может, голубой. У Симхи и его брата над головами такой свет, это означает, что они – избранные. Каждому хочется иметь этот нимб, некоторые даже его ощущают: легкий зуд вокруг головы, тепло, словно от только что снятой шапки. Кто-то говорит, что нимб исходит из невидимого отверстия в голове, откуда сочится внутренний свет. Чешется как раз это отверстие. Еще говорят, что следует непременно избавиться от колтуна, который есть у многих людей и который мешает свету.

«Три вещи непостижимы для меня, и четырех я не понимаю» Книга Притчей Соломоновых 30:18

Когда Яков идет по деревне или городу, за ним бегут местные евреи – обычные – и кричат: «Троица! Троица!» – словно это какое-нибудь прозвище. Иногда поднимают с земли камни и швыряют в товарищей Якова. Другие, те, на кого повлиял Шабтай Цви, запретный пророк, смотрят с любопытством – они образуют группу последователей Якова.

Люди здесь бедные, а потому снедаемы подозрительностью: бедный человек не может себе позволить быть слишком доверчивым. «Пока толстый сохнет, худой сдохнет» – так здесь говорят. Им бы хотелось чудес, предзнаменований, падающих звезд, кровавой воды. Они не очень понимают, о чем им толкует Янкеле Лейбович, которого называют Яковом Франком. Однако красивый, ладный и одетый в турецкое платье, он кажется необычным и производит впечатление. Вечером, когда они разговаривают у костра, Яков жалуется Нахману, что чувствует себя купцом, который выставил на продажу красивейшую жемчужину, а его принимают за мелкого торговца и оценить жемчужину не в состоянии – думают, что это подделка.

А ведь он рассказывает людям о том, чему учил его Иссахар, о том, что по вечерам подсказывает ему реб Мордке и что объясняет Нахман, искусный в cпорах, но сам лишенный и красивой внешности, и дара проповедника. Однако Яков, разойдясь, много всякого добавляет уже от себя. Особенно он любит красочные сравнения и не чурается ругательств. Говорит как простой еврей, как молочник из Черновцов, как шорник из Каменца, но вставляет в еврейские фразы множество турецких слов, отчего они становятся похожи на халу с изюмом.

На христианский Новый год они едут в Копычинцы. Навстречу им – вереница богато украшенных саней: местная знать торжественно и с шиком направляется в костел. Лошади замедляют бег, и две процессии, двигающиеся в противоположных направлениях, изумленно-молчаливо взирают друг на друга. Яков в шубе с большим воротником, в меховом крашеном колпаке – словно король. Господа укутаны в меха, отчего кажутся толстыми и приземистыми; на головах шапки с придерживающими перья дорогими брошами надо лбом. Женщины, бледные, с покрасневшими от мороза носами, утопают в меховых одеялах.

В Копычинцах уже накрыты столы, а правоверные со всей деревни ждут у крыльца Шломо и Зитли: переступают с ноги на ногу, притоптывают – холодно, мороз, – переговариваются. Когда сани подъезжают к дому, небо уже окрасилось багрянцем. Толпа затихает и напряженно-молчаливо наблюдает, как Яков входит внутрь. У самой двери он останавливается и делает шаг назад, подходит к Ривке и ее маленькой дочери, к ее мужу Шиле, смотрит поверх их голов, словно что-то там разглядел. Толпа волнуется, да и самим избранным не по себе. Позже, когда Яков исчезает внутри, Ривка начинает всхлипывать, и маленькая девочка, лет трех, плачет, и многие вокруг тоже – то ли от переизбытка чувств, то ли от холода, то ли от усталости. Ведь некоторые ехали всю ночь. Есть и такие, кто приезжал к Якову в Езежаны и даже в Королёвку.

В доме Якова торжественно встречает Хаим из Варшавы, который ведет дела в самой столице, поэтому все его уважают. И туда уже дошла слава Якова. Там тоже хотят знать, что будет происходить сейчас, когда конец мира близок. Весь оставшийся день Яков терпеливо объясняет, пока стекла в маленьких окошках не запотевают и не становятся белыми: на морозе влага мгновенно превращается в изысканные пальмы.

В этот вечер заглянувшие в маленькие окошки мало что увидят. Пламя свечей мерцает, то и дело гаснет. На Якова снова нисходит дух – руах ха-кодеш. Видно плохо, только какая-то тень на стене от пламени свечей, трепещущая и нечеткая. Раздается короткий женский вскрик.

Потом Шломо Шор, согласно прежнему закону, отправляет в постель Якова Зитлю. Но Яков так устал, что Зитля, опрятная и приятно пахнущая, в праздничной сорочке, раздраженная и сердитая, возвращается к мужу.