Голштинцы – в Киль, а Петр со своим двором – в Петергоф, тем более, что полюбившийся друг Иван Долгорукий был теперь неразлучно с ним. Эту привязанность Меншиков считал простым влечением молодости, искавшей себе после утомительных уроков и бесед с наставником приятного рассеяния, и не находил нужным отстранять князя Ивана. К тому же светлейший знал, что, воспитанный в неге и праздности, юноша Долгорукий, не получивший ни образования, ни деловых навыков, а пристрастный только к наслаждениям, не мог казаться способным к политическим интригам и быть опасным ему, Меншикову, всемогущему правителю Российского государства. Но князь Иван, по подсказке Остермана, внушал своему молодому другу, как опасен для него Меншиков, как безотчетно и необузданно может он стать еще горделивее и смелее в своих притязаниях и может даже посягнуть на императорскую корону. С юношеской, вполне дружелюбной откровенностью сумел князь Иван внушить Петру такие опасения, представив их не как наветы на Меншикова многих вельмож, но в виде верноподданнического их усердия и заботы о безопасности обожаемого молодого государя.

Иван просил Петра держать подозрения в тайне и присматриваться, когда и без того все было видно. Светлейший князь своим необузданным самовластием давно уже убедил Петра в полной справедливости слов Ивана Долгорукого.

Падение светлейшего князя готовилось с глубочайшей обдуманностью в тиши кабинета Остермана. Проявляя при встречах и беседах с Меншиковым раболепную преданность и выказывая себя исполнителем его воли, Остерман втайне делал все в полном согласии со своими намерениями. Он договорился с Долгорукими, чтобы разорвать предполагаемый брак Петра с дочерью Меншикова, и князь Алексей Григорьевич охотно согласился с этим, задумав свести Петра со своей дочерью. А Меншиков, хотя и был умен, но недостаточно проницателен: не умел распознавать ловких и хитрых людей. Доверился Остерману, более чем кому-либо, и не подозревал, что именно от него угрожала ему гибель. Ослепленный своими далеко идущими планами и уверовав в неизменность своего счастья, не видел сетей, ему расставленных, не понимал сокровенных целей Остермана и без всяких подозрений встречался с ним и с князем Алексеем Долгоруким, назначенным в помощь Остерману вторым гофмейстером и воспитателем Петра, будучи также воспитателем его сестры Натальи. Уважая добродетели его дяди, князя Якова Федоровича, помня любовь и дружбу отца его, князя Григория, бывшего долго послом в Варшаве при дворе короля Августа, светлейший князь покровительствовал Алексею, и, зная его посредственность, нисколько не считал опасным для себя, Но ошибался в нем, как и в Остермане.

Гроза, собиравшаяся над Меншиковым, на время затихла, чтобы вскоре разразиться еще сильнее и неотвратимее.

Глава четвертая

I

Облюбовав для своей спальни комнату в петергофском дворце, Петр и князь Иван вместе в ней спали, а бодрствуя, неразлучно проводили целые дни. Их всегда веселой и приятной гостьей была Елисавета, и они веселились вместе. А оставаясь одни, не засыпая почти до самого рассвета, играя друг с другом или задушевно беседуя, готовы были никогда не расставаться, и, держа что-то себе на уме, князь Иван говорил царственному другу:

– Как я завидую тебе, Петро, что у тебя такие отношения с Елисаветой. Мне бы на твоем месте оказаться, я бы… – и, посмеиваясь, отчаянно крутил головой.

– Да, ты вон какой большой, Иван, а я…

– Подрастешь – и ты станешь большой. А вот ежели теперь мне посодействуешь, чтоб я получше подружился с ней, то будет в самый прок. Что скажешь?

– Конечно, помогу, – обещал Петр другу, и, обнадеженный неминуемой амурной победой, Иван уже довольно потирал руки. – Завтра приедет, оставайся с ней, – сказал ему Петр для осуществления задуманного.

Он и сам вздыхал по тетке, даже сочинил в ее честь стихи, но, когда она уезжала, целиком отдавал себя другим, легко доступным удовольствиям, замысленным Иваном, и это уже входило у него в привычку.

Князь Иван был «добрый малый» в принятом смысле этого слова. Он перенял место и звание обер-камергера императора от сына Меншикова, был человеком бесхарактерным, недальнего ума, проводил частенько ночи в оргиях и приучал к этому Петра. Говорил, что ему, императору, не надобно учиться, его дело – охота и другие развлечения. И это было по душе Петру; ему уже наскучило иметь дело с тетрадками да книжками и слушать поучительные рассказы Остермана. Подошло все так, что и самому учителю нужно было заниматься более важными делами в его единоборстве с Меншиковым. Чем-то занят в Петергофе ученик, вот и хорошо. Для ради его увеселения можно сказать Наталье и Елисавете, чтобы они не только наведывались к нему в Петергоф, но и подольше оставались там, и они охотно соглашались.