Читаем Книга царств полностью

Все были согласны, что брак великого князя и дочери Меншикова весьма опасен, тогда светлейший станет подлинно всевластным. Но как же быть? Здоровье императрицы ненадежно. Вдруг что случится – Меншиков ждать не будет. Надобно убедить Екатерину поскорей распорядиться с престонаследием. Но которую выбрать из цесаревен? Девьеру и Бутурлину больше нравилась Анна Петровна.

– Нравом она изрядна, умильна и ума большого. Много на отца походит и человечеством изрядна.

– И другая царевна изрядная, – говорит Толстой, сторонник Елисаветы. – А муж Анны, герцог голштинский, мало для нас надежный. Он смотрит на Россию только как на средство добыть себе шведский престол. А чтобы утвердить Елисавету и отвлечь от царства великого князя Петра, надо его послать учиться, как то делают другие молодые принцы, а тем временем цесаревна Елисавета коронуется и утвердится на престоле.

Светлейший князь действительно не дремал, не сидел сложа руки и не ждал у моря погоды. Надо было действовать без промедления, хлопотать о бумаге, о завещании Екатерины. И вот когда светлейший готов был рвать на себе волосы, – зачем он был неграмотен?! Как придумать слова, кои надобно писать? И – главное – как же их написать?.. Хорошо, что вызвались помочь в этом деле австрийский посланник Рабутин и голштинский министр Бассевич. Но полностью доверять Меншиков мог лишь Рабутину, а голштинцу… Поди угадай, что у того на уме, ведь знает о том, что он, Меншиков, неприязненно относится к голштинскому герцогу. Надо было следить за каждым словом Бассевича, чтобы не допустить какого подвоха. Но все оказалось благополучно.

В одном из пунктов заготовленного завещания говорилось: «За отличные заслуги, оказанные нам князем Меншиковым, мы не можем явить большего доказательства нашей к нему милости, как возводя на престол российский одну из его дочерей, и потому приказываем как дочерям нашим, так и главнейшим нашим вельможам, содействовать к обручению великого князя с одной из дочерей князя Меншикова, и коль скоро достигнут они совершеннолетия, к сочетанию их браком».

Светлейший князь никогда сам не смог бы подобрать и изобразить на бумаге такие высокочтимые слова, обращаемые к его персоне. Правда, не обозначено, с какой именно княжною супружество учинить, но такое и не суть важно. Сказано, что с одной из них, а кого посылает судьба Петяше… Петру Алексеевичу, в супруги – это пока ему все равно. Что же касается денег – когда и кому сколько выплатить, то пусть императрица сама решит. Может, как раз намеченное своей подписью и затвердит. И хорошо еще добавлено в завещании – дать клятву не мстить никому из судивших царевича Алексея. А судил ведь и он, Меншиков, – вот пусть наследник и поклянется.

Еще с 1726 года светлейший князь стал опасаться, что при дальнейшем царствовании Екатерины он потеряет прежнее значение. Она проявляла большую привязанность к своим дочерям, особенно любила Анну и ее супруга. Доходило до того, что даже в государственных делах советовалась с ними и не считалась с Меншиковым, что представлялось ему равным преступлению. Все возраставшее влияние голштинской фамилии и ее действия могли повести к его падению. Надо было предупредить такое, а этому могла способствовать замена главного правителя.

– Нечего больше ждать, – сказала свояку Варвара. – Говоришь, бумага заготовлена, и, сталоть, не велик будет грех, ежели ускорить неминуемое. Все равно Екатерина не жилица, а хлопот день ото дня с ней больше. Подпишет завещание, ну и… – развернула Варвара клочок бумаги и показала засахаренную фигу-ягоду. – Смотри, чтоб не видал никто, – передала ее Данилычу, – да и кого другого ошибочно не угости.

После журфикса у Сапеги императрица в очередной раз почувствовала большое недомогание. Припоминала Екатерина, как мучился от болезни и вел себя покойный супруг Петр I. По совету лейб-медика Блюментроста и других врачей для ради подкрепления своего здоровья издавна прибегал к минеральным источникам. Пользовался ими и у себя, бывая на марциальных водах, и во время заграничных поездок. Врачи предписывали ему воздержание в еде и особенно в питье, и Петр соглашался с ними, покуда мучили боли, а как только чувствовал облегчение, пренебрегал благими советами и на радостях затевал веселое пиршество с обилием сытных яств и хмельных напитков. А то бывало и так, что прибегал к пособничеству «Ивашки Хмельницкого», дабы заглушить появление болевых ощущений. Так же вот и она, Екатерина, верит, что водка – мать всех лекарств. А прибегнув к ее исцеляющей силе, разбередит притаившуюся в теле болезнь, и приходится вот слечь в постель. Какая-то вельми прославленная искусным врачеванием знахарка пользовала Петра снадобьем, настоянным на порошке из высушенного и растолченного сердца и печени сороки, и, случалось, что снадобье будто бы и помогало, а может, удачно сопутствовало главному лечению, назначенному Блюментростом… Может, теперь и ей, Екатерине, пользоваться высушенным сорочьим ливером? Ничто из питья уже не помогает.