И близок день, когда придется за все отвечать, может быть, своей жизнью. Надо было что-то немедленно делать, оберегая себя. Толстой кинулся к герцогу голштинскому, тот – к Екатерине. Ей представляли, что будет опасно отдать все во власть Меншикова. Говорили, что неприлично царствующему дому вступать в родственные отношения со своими подданными. Происхождение Меншикова… Ой, да ведь и самой императрицы…

Голштинская герцогиня Анна Петровна и цесаревна Елисавета просили, умоляли мать отказать Меншикову и не подпускать его близко к Петяшке, но Екатерина считала необходимым вознаградить оскорбленного отца и невесту, у которой отняли жениха. Она, Екатерина, дала светлейшему князю согласие и не может нарушить его. Ах, да и не до того ей совсем. Уже давно нужно было выехать, а ее все время задерживают. Журфикс сегодня у Петра Сапеги, а она все еще здесь.

– Поедем, Софья.

Было о чем посоветоваться в этот день и Данилычу с Варварой.

Никто в Ореховую комнату к ним не входил, и можно было не таясь все обсудить, прикинуть все возможности и принять решение. Варвара сообщала свояку:

– Все утро с Марьюшкой говорила, убедила ее, что ты ей хочешь только лучшего. Да она ведь и сама разумная. Теперь за сапегинское вероломство ненавидеть его начинает, вот и слава богу.

Меншиков давал волю своему возмущению поведением Екатерины: сколько денег на своих фаворитов потратила. Хоть бы сама со своих кавалеров брала, а то их все одаривает. У самой – в чем душа только держится, одышка одолевает; слабость с немощностью всю резвость перекрывают, а все, строит себя ненасытной в ночных удовольствиях. Блюментрост – всем лекарям лекарь – открыто говорит, что здоровье у нее непоправимо пошатнулось, каждый день требует жизненной оглядки, как вести себя, а ей все – трын-трава. Только и думок, как во всех видах развлеченьям предаваться, а после кутежа тем только и спасается, что лекарь ей кровь отворяет. И, что ни день, то какой-нибудь новой каверзы ожидай от нее.

– Тьфу, ты – паскудная! – озлобленно плюнул Меншиков.

– Нечего от нее больше ждать. К лучшему будет, когда тебе руки собой развяжет. Петяшку к себе под постоянный свой присмотр возьмешь и не станешь являться к ней с поклонами, – раздумчиво проговорила Варвара.

– Да ведь раньше смерти не помрет, – возмущенно заметил Данилыч.

Сколько потаенных минут было проведено Варварой в задушевных беседах с свояком, вот и теперь такая подходила. Тайное тайных свершалось в покоях меншиковского дворца, а его хозяйка Дарья Михайловна ничего знать не знала, ничем не интересуясь и редко выходя из своей половины.

Варвара на всякий случай огляделась, прислушалась, плотyее прикрыла дверь и снизила голос до шепота:

– Голым словам не верь, Данилыч. Настаивай, чтоб бумагу при тебе подписала о наследнике Петяшке… Петре-бишь, Алексеиче, – поправилась она. – Чтобы не обошли его престолом. Помрет сама – он императором станет, a то она надумает, да на своих дочек все переиначит.

– Анна Петровна клятвенное обещанье дала.

– А Лисавета?.. Да ежель Катерина похочет, то с Анны ее клятву снимет… Бумагу, обязательно бумагу, надобно. А потом обдумаем, как дальше быть, – многозначительно сказала Варвара.

V

В случае смерти императрицы Екатерины в возведении на престол великого князя Петра были заинтересованы австрийский посланник граф Рабутин и датский – Вестфален. Первый хлопотал за Петра, как за родственника австрийского императора, а второй – из опасения, чтобы на русский престол не вступила герцогиня голштинская Анна Петровна, что могло грозить Дании опасностью по ее отношениям к Голштинии. С воцарением Петра эта опасность исчезала.

Рабутин обещал Меншикову от имени австрийского императора владетельные права на новые звания, в его империи. Меншиков восторженно принял такое предложение и стал особенным сторонником прав Петра на престолонаследие и одновременно на брак с его дочерью шестнадцатилетней Марией. Среди недавних сподвижников, а теперь прямых противников, Меншикова поднимался ропот.

– Меншиков что хочет, то и делает, – говорил старый генерал Бутурлин, – и меня, старого, обидел, команду отдал мимо меня младшему, к тому же и адъютанта отнял, и откуда он такую власть взял? Разве за то он меня обижает, что я ему много добра делал, о чем он сам хорошо знает, а теперь забыто!.. Не думал бы он того, что знатные фамилии допустят того, чтобы он властвовал; напрасно думает, что они ему друзья. Как только великий князь Петр вступит на престол, то они скажут Меншикову: «Полно, миленький, и так над нами долго властвовал, поди прочь!»

Петербургский генерал-полицмейстер Девьер говорил Толстому:

– Что ж вы молчите? Меншиков овладел всем Верховным советом. Лучше бы меня туда определили.

А Толстой твердил свое:

– Ежели великий князь будет на престоле, то бабку его возьмут из монастыря, а она будет мне мстить за мои к ней грубости и станет дела покойного императора опровергать.