— Уэйн, — отвечаю я, — мы здесь.

Он кивает, и мне кажется, что я вижу сквозь кожу его кровь, она еле-еле ползет по венам на лбу, сердце почти не может качать ее так далеко.

— Похоже, это оно, — через минуту говорит он. В голос его проникла какая-то густая влага, в которой тонут окончания слов. — Так странно. Я думал, будет страшнее.

Все как в кино. Сцена смерти. Сейчас он раскроет какую-то тайну, расскажет о давнем, никому неведомом проступке, зарытом кладе, оставленном в роддоме младенце, сообщит нам имя убийцы, передаст какой-то шифр, который наведет нас на верный след. Карли наклоняется вперед и легко проводит рукой по его брови, убирая капли пота, которые уже начали стекать у него по лицу. Он открывает глаза и ненадолго ловит ее взгляд.

— Отвечайте правду, — шепчет он. — Сегодня ночью у вас все получилось?

Карли улыбается, несмотря на то, что глаза у нее наполняются слезами.

— Получилось, — тихо говорит она.

Уэйн улыбается:

— Слава богу.

Протянув вперед дрожащую руку, он ласково промакивает слезы с ее лица, потом подносит пальцы к пересохшему языку и закрывает глаза, пробуя ее слезы на вкус. Несколько минут он просто лежит, грудь его слабо подрагивает, дыхание учащается. Я вижу, что даже вдох дается ему с трудом. Он открывает рот, силясь что-то сказать, но на этот раз слышен только булькающий нечленораздельный звук, а сама попытка только еще больше изматывает его.

— Все хорошо, — говорю я высоким неуверенным голосом. — Попробуй просто расслабиться.

Я чувствую, как мое собственное дыхание начинает учащаться, и тут Карли кладет мне на плечо руку, чтобы успокоить.

— Все хорошо, Уэйн, — снова говорю я.

Еще где-то через минуту он снова открывает глаза:

— Ты посвятишь мне свою книгу.

Это вопрос, но на вопросительную интонацию сил у него не хватает.

— Конечно.

— Пусть я буду благородным.

— Договорились.

— Но не нудным.

— Благородным и не нудным — заметано.

Карли наклоняется и целует его в лоб. В следующий миг я делаю то же самое и чувствую губами, какая горячая и соленая у него кожа. Когда я выпрямляюсь, глаза его уже снова закрыты, но на губах появилась слабая улыбка. Губы еще пару раз вздрагивают, но уже беззвучно.

Смерть начинает с лица и спускается вниз, выключая на ходу свет. Сначала перестают подрагивать глаза Уэйна, затем закрывается рот, губы складываются в легкую ухмылку. Грудь продолжает вздыматься еще где-то полчаса, с каждым разом движение уловить все сложнее, пока, наконец, не становится понятно, что оно прекратилось. Все это время мы с Карли молча сидим с двух сторон от него, слегка поглаживая его руки, чтобы он чувствовал, что не один. В самом конце ноги Уэйна соединяются в неожиданном спазматическом рывке, Карли тихо вскрикивает и тут же закрывает рот рукой, как ребенок, сказавший что-то запретное.

Глава 36

Сколько ни занимайся любовью, сколько ни клянись до хрипоты в верности, все равно — чтобы по-настоящему ощутить, что вы — пара, нужно явиться вместе, рука об руку, на официальное мероприятие, одевшись подобающим образом. Я на секунду задерживаю в себе это ощущение, когда мы с Карли поднимаемся по каменным ступеням церкви Святого Михаила в день похорон Уэйна, смакую и выдыхаю его медленно, всеми порами, потому что знаю: это чувство мимолетно, оно проходит сквозь тело незаметно, как кислород.

Небо сегодня угрожающе мрачного серого цвета, воздух влажен и полон предчувствия надвигающейся грозы. Прекрасная погода для похорон — не сомневаюсь, такая театральность Уэйну понравилась бы.

— Понять не могу, — говорит Карли, когда мы приближаемся к высоким, неприступным дверям, — зачем Уэйну понадобилась заупокойная служба? Он же церковь терпеть не может.

— Церковь, думаю, тут ни при чем, — говорю я, тяну за кованую ручку и вхожу в церковь. — Это он для родителей.

— Ну, может быть. Все равно, как-то это совсем не в его духе.

Со смерти Уэйна прошло уже три дня, а мы упорно продолжаем говорить о нем в настоящем времени, противясь его неизбежному уходу в прошлое.

Мы пришли одними из первых, и эхо наших шагов по древним каменным плитам троекратно отражается от высокого сводчатого потолка. Мы проходим под невысокой аркой вглубь, минуем ряды пустых скамеек и останавливаемся перед самым алтарем, стоящим на возвышении. Я оглядываю сводчатый зал, рассматриваю витражи на окнах, открытые потолочные балки, рельефные распятия, которые украшают потолок по обе стороны гигантского железного канделябра.

— Знаешь что? А я никогда в жизни не был в церкви.

— Правда? — переспрашивает Карли. — Я два раза была: на свадьбе и на похоронах.

— Просто дикари какие-то.

Мы говорим приглушенными голосами, хотя кроме нас, преувеличенно почтительных неофитов, в огромном помещении никого нет.

— Мы не дикари. Нас просто пытались растить евреями.

Мы садимся в передних рядах, деревянная скамья скрипит под видавшей виды красной обивкой, в которую на протяжении десятилетий срыгивали младенцы и впечатывалась запретная жвачка.

— Ничто так не помогает почувствовать себя евреем, как посещение церкви, — говорю я.