Читаем Клуб маньяков полностью

А мне было наплевать на ее недовольство. Придвинулся, криво улыбаясь, показал охотничий нож (я прятал его в рукаве пиджака). Скрытно от прохожих показал. И довел до сведения, что убью, если не последует за мной.

Сухое, достаточно светлое подвальное помещение в заброшенном доме было присмотрено мною еще утром. Мы прошли в него никем не замеченные. Вера шла без принуждения.

Ей не хотелось лежать на улице зарезанной.

На сырой после дождя земле.

В луже собственной крови.

С мертвенно-бледным лицом.

С серыми, остановившимися глазами.

С безумными глазами, распертыми смертью.

Ей не хотелось лежать среди живых.

Среди любопытных и сочувствующих.

Любопытных с авоськами и сумками в руках.

Сочувствующих в модных туфельках и стоптанных башмаках.

– Ну и что ты собираешься делать? – спокойно спросила она, внимательно оглядывая своды и стены подвала.

– Я собираюсь тебя убить... – ответил я и принялся привязывать ее к скобам, вделанным в стену.

Стена была основательно закопчена зимними костерками бомжей и Вера, озаботившись, спросила глазами: «Что же ты делаешь, милый? Платье ведь испачкаю...»

– Ничего страшного, оно тебе больше не понадобиться, – отозвался я, борясь с желанием немедленно убежать, убежать куда угодно, хоть на дно морское, хоть в жерло действующего вулкана.

– А как же Наташа? Как ты, убив ее мать, сможешь смотреть ей в глаза?

– Придумаю что-нибудь. Наверное, мы с ней уедем. Хотя я еще не решил. Бабушку она любит, жалко будет их разлучать...

– Мама догадается, что убил ты...

– Она умная женщина. Я все расскажу, и она поймет. И не захочет полностью взять на себя внучку.

– Ошибаешься...

– Ошибаюсь, не ошибаюсь! – взорвался я. – Хватит, трепаться. Бомжи могут нагрянуть, разбирайся потом с ними. Я тебе предлагаю сделку. Если ты мне все про себя расскажешь, будем кидать жребий. Если тебе повезет, то умру я. Если не повезет – ты.

Вера впилась в меня глазами. И, обнаружив в моих то, что хотела – человеческую слабость – презрительно усмехнулась:

– И что ты хочешь от меня услышать?

Она не верила, что умрет в этом грязном подвале.

Она знала, что я не смогу убить.

Маньяки прекрасно знают людей.

И легко различают среди них овец и кроликов.

– Я хочу услышать от тебя, как ты дошла до такой жизни. Про убийства, про то, как начала убивать. Это ведь все началось с Шакала? – спросил я, устраиваясь перед ней на ящике из-под свиной тушенки.

– Да, с Шакала. Неплохое ты нашел для него прозвище. Это ты умеешь, что и говорить...

– Не тяни, – поморщился я. Знал, что меня хватит на полчаса, не больше.

А Веры уже не было в подвале. Она была, там, в доме отца, в своей комнате. С Шакалом:

– Когда мы оставались одни, он принимался рассказывать страшные истории. Сначала детские... Черная, черная комната, синяя, синяя рука, алая, алая кровь капает с ножа... Потом истории из газет... Про людоедов, насильников и убийц. Я немела, а он подсаживался рядом и начинал меня трогать...

У него были такие глаза... Пристально изучающие, они тоже трогали меня, скользили по всему телу, гладили. И однажды я кончила... Это было так приятно, пронзительно приятно, совсем, совсем не так, как при мастурбации. Потом он овладел мною. Жестко, быстро, слюнявя лицо губами. Противно. С той самой поры мне стал противен секс с мужчинами...

– И со мной тоже?

– Да, я притворялась...

Я весь сжался от обиды.

Она смотрела презрительно.

Палач и в оковах – палач.

Овца и с ножом – овца.

Пересилив желание убежать немедленно, убежать, бросив ей под ноги нож, убежать, оставив ее связанной и, может быть, обреченной на смерть, я проговорил в сторону:

– Иногда у тебя это получалось просто здорово. Ну и что было дальше?

– Он меня понял. Понял меня всю. И продолжал пугать и трогать глазами. Когда я кончала, он лез целоваться и насиловать...

Это продолжалось несколько месяцев... С каждым днем ему все труднее, и труднее было придумывать истории, и однажды я перестала кончать. И осталось только его пыхтение и слюнявые губы... И я сделала так, что он был вынужден переехать в общежитие...

– А как же мать с отцом? Они что, ничего не замечали?

– Отцу всегда было на меня наплевать. А мама лечила от несуществующих болезней и читала детективы. Или сидела и болтала ни о чем с Эсфирью Соломоновной.

– А как же синяки? – спросил я, решив, что непременно освежую Шакала. После того, как выколю ему глаза и отрежу половые органы. – Он, наверное, оставлял синяки на твоем теле?

– Да, особенно в первый раз... Я импульсивно сопротивлялась. И перед приходом матери мне пришлось уронить на себя посуду из верхнего кухонного шкафчика...

– А как ты маньячкой стала? – спросил я, отмечая находчивость супруги.

– В университете. Первый мой парень, Афанасий из Петербурга, был красивый, умный, нежный... Влюбилась в него, даже ушла из дома в общежитие, чтобы быть поближе. Но кончить с ним не могла, хотя он ужасно старался. И все время вспоминала, как пронзительно кончала с Шакалом...

– И однажды ты, ведомая основным инстинктом, встретилась с этой сволочью...