Настоящим я, Питер Салливан, отец вышеупомянутой пациентки, подтверждаю свое намерение оставить дочь под вашим надзором на неопределенный срок. Это самое трудное и душераздирающее решение, которое я принимал в жизни, но я вынужден оставить ее в клинике для душевнобольных, потому что она больше не в состоянии жить в моем доме. Она представляет угрозу для себя и, что более важно, для моей семьи. Ее поступки доказывают, что она повреждена умом. Оставлять ее дома – риск, который я не готов взять на себя. Я не желаю ее демонизировать, но у меня нет желания видеть ее до тех пор, пока она полностью не поправится – сколько бы времени это ни заняло. Я всегда буду ее любить, но видеть ее такой мне слишком больно. Пожалуйста, отнеситесь к ней хорошо.

С уважением,

Питер Салливан».

Доктор Лэмборн сидел неподвижно, подперев подбородок ладонью и не спуская глаз с Эллен.

Она сложила письмо и положила ему на стол.

– Она знает, что отец к ней больше не приедет?

Он покачал головой.

– Я ей не говорил и не вижу в этом острой необходимости.

– Это станет для нее жестоким ударом.

– Стажерка Кросби, есть вещи, о которых вы не знаете и о которых не должны знать. – Он замолчал, взял ручку и постучал ею по толстой книге. – Вы знакомы с работами Зигмунда Фрейда?

– Нет, не особо… Я, конечно, слышала о нем, но…

– А Карла Юнга?

Она снова покачала головой и уже не отрывала взгляд от ковра. Он откатился на своем стуле и через мгновение оказался рядом с ней, непринужденно обнял ее за плечи, словно они друзья. Ноздри Эллен защипало от острого запаха его лосьона.

– Возвращайтесь в палату, Эллен, – прошептал он. – А Эми оставьте мне.

17

Рождество оставалось ее любимым временем в году. Мама всегда готовила что-то особенное к празднику, и та бурлящая радость, с которой она бежала вниз по лестнице утром и находила висящий над камином носок с подарками, оставалась с ней спустя годы. Носок никогда не бывал особо пухлым – в конце концов, шла война, – но в нем всегда лежал подарок, сделанный своими руками. Лучший подарок, самый дорогой из всех. Это мог быть носовой платок с вышитыми инициалами или плоский камень, который мама нашла на пляже и нарисовала на нем голубую армерию, росшую на утесе рядом с их домом. И ее самый любимый подарок: маленький разноцветный мишка, которого мама связала из остатков шерсти и набила своими старыми чулками.

Она помнила, как сидела на подлокотнике маминого кресла, когда та вязала голубую распашонку для новорожденного брата. Они точно знали, что будет мальчик. Мама проделала какие-то манипуляции с обручальным кольцом на цепочке, подвесив его над животом. Оно моталось из стороны в сторону или крутилось, Эми этого не помнила, но так или иначе, мама была вне себя от радости, получив подтверждение, что носит сына.

Эми выглянула в окно. Солнце было низко, но светило ярко, отражаясь от покрытых снегом полей. Деревья с трудом выдерживали тяжелую снежную массу. Бедный мальчик, ее нерожденный братик, так и не получил возможности поносить эту распашонку. А отец клал ее под подушку и спал так долгие годы.

– Эми, вставайте, идем на прогулку.

Она не слышала, как он вошел. Резкая команда выдернула ее из забытья. Возможно, это к лучшему. Нельзя жить прошлым – все так говорили. Хотя здесь все было по-другому. Чертов доктор вечно требовал от нее разговоров, заставляя переживать болезненные воспоминания.

– На прогулку? – уставилась она на доктора Лэмборна, одетого в пальто и меховую шапку, похожего больше на русского шпиона, чем на врача. Он хлопнул в ладоши, выдавив из кожаных перчаток громкий хлопок.

– Да, собирайтесь! – Он раскрыл перед ней пальто, которое висело у него на руке, приглашая продеть руки в рукава.

Она медленно поднялась, повернулась к нему спиной и юркнула в пальто. Он поправил ей волосы, забившиеся под ворот, и она вздрогнула от этого неожиданного прикосновения.

– У вас немного отрасли волосы.

– Значит, скоро снова обкорнают, – сказала она, застегиваясь и поворачиваясь к нему.