Тут уже получше. Гораздо лучше. Гаррет задумался о том, какие ему придется оказывать услуги, чтобы эту записку доставили.

– Эй, – заныл ханч. – Эти засранцы филонят. Я не собираюсь все тут один убирать.

Возчик пожал плечами:

– Можешь не любить свою работу, сынок, но выполнять обязан.

– Похоже, денек сегодня будет очень длинный и неприятный.

– Могло быть и хуже, – проговорил старик. – Коль ты б оказался из тех, кому это нравится.

– И то правда, – сказал Гаррет, берясь за кнут. Хлестнул разок для пробы и опять полез с телеги.

<p>23</p>

Неделю за неделей Элейна следила за охраной личного отцовского кабинета, ожидая прорехи в бдительности. Но люди Самаля Кинта были ответственными. Лаз, прорытый отцом в каменной плоти дворца, охранялся от зари до зари, и, судя по всему, вахта продлится, пока дожди не сточат горы до подземных корней. По сведениям Хараля Мауна, Теддан попалась на чем-то нескромном и не сможет тишком общаться с Элейной, пока не выйдет срок наказания. Гаррет, вступивший, видимо, в городскую стражу, не появлялся с того вечера, когда они встретились на мосту, и нельзя было сказать, к разочарованию это или, наоборот, облегчению. Часы выстраивались в дни без перемен, продвижений или новых открытий.

Но один вечер изменил все. В один вечер Элейна потеряла сон. Перед Длинной Ночью она поднялась поутру с налитыми кровью глазами и синевой глазниц. Словно избитая. Обычаи Кловас призывали провести этот день в созерцании ушедшего года и молить духов предков о наставлениях в нарождающемся. Элейна же потратила пол-утра, пытаясь прикрыть худшие следы бессонницы кремами и чаем.

Искушение отменить обязанности чуть не взяло верх: утренний завтрак с Бель а Джименталь, праздничную службу в особняке Рейосов с Дакке и Майарал Рейос, Андомаку Чаалат и, уже в сумерках, застольный пир с отцом и дюжиной глав великих родов. Решение не отменять планов вызвала безотчетная боязнь, будто изменив распорядок дня, Элейна каким-то образом выдаст себя, а частично страх перед одиночеством. Ей не хотелось находиться на людях, но быть с собой хотелось и того меньше. Поэтому сначала были рыба и яйца под красным соусом в солярии Джименталь, потом молитва и самопознание в семейной часовне Рейос, а теперь чай с лимоном в дворцовой светлице.

Из всех обязанностей эта была наименее противной. С Андомакой Чаалат время текло легко, а беседы были приятными. Элейна знала ее не настолько хорошо, как знала Теддан, но могла расположить себя к общению на личные темы. Почти призрачная бледность делала родственницу похожей на снег и лед, застывшие в образе женщины. Тепло камина и бодрость лимонного чая шептали успокоительную ложь о том, что зима не всесильна. А может, так говорила усталость. Поначалу Элейна хотела почерпнуть из беседы еще немного об Осае и Братстве Дарис. Основы, которые могли бы дать пищу догадкам о находке отца и природе безумия Осая. Теперь же она уже не знала, чего хочет.

– Спасибо, что вы пришли, – сказала Элейна. – Понимаю, в это время все очень заняты.

– Я только рада отвлечься, – сказала Андомака. – И не кривила душой, когда обещала быть здесь, как только понадоблюсь. Сестра, вас что-то тревожит?

Элейна помедлила в нерешительности.

Ее тянуло сказать – и она почти произнесла это вслух – вот что: «Слыхали вы хоть раз про нить Китамара?»

Прошлая ночь выдалась ветреной. На Дворцовом Холме таковыми казались все ночи, словно сама земля подбросила дворец к небесам выше воздушных змеев. Грохали ставни, по коридорам и залам гудели струи сквозняка, точно голоса забывших улечься покойников.

Элейна по своему обыкновению гуляла, отыскивала неизведанные пути в доме величиною с городской квартал, открывая для себя ниши и тайники, источившие эти постройки. Подвал у северной стены, заставленный музыкальными инструментами – скрипками, лютнями и даже огромной арфой из тикового дерева, – покрытыми пылью и плесенью. Запертые палаты врачевателя, заброшенные несколько поколений назад, напоминали о себе лишь рисунками и схемами человеческих тел, линиями энергий и жизненных токов, проведенных выцветшими зелеными чернилами на стенах. Чулан, набитый банками лекарских диковин, залитых, для сохранности, соленым бренди – четырехрукий зародыш, голова ягненка, пара тонкопалых кистей. Кладовая с широкими запыленными кругами сыра – от них шел зрелый, чудесный и сытный аромат.

Постепенно она начинала любить Дворцовый Холм – не вопреки его причудливым закоулкам и необычному прошлому, а благодаря им. Здешние сооружения были словно стихи на уже немного понятном ей языке.

Новый проход в княжеский кабинет располагался ближе к концу темного туннеля. Дверь, которую Халев Карсен велел вставить в рубец на каменной плоти дворца, была из бронзы и дуба, с тяжелым засовом и замком – и только у отца был ключ. Охрана сторожила ее и днем и ночью. Элейна проходила мимо достаточно часто, чтобы ее появление считали обыденным, как наличие мышей, и каждый раз надеялась, что какой-нибудь счастливый случай откроет перед ней путь. Но такого пока не случалось.